Я сидел в паршивом баре на Двенадцатой авеню. Потягивал из низкого стакана дешевый виски, слушал по третьему кругу, как «Роллинг Стоунз», спрятавшиеся в музыкальном автомате, поют мне, что я не всегда могу получать, то, что хочу.
33 мин, 6 сек 12298
Мне стало смешно. Смех был совершенно противоестественный, потому что только что накрылась моя увольнительная. Но при взгляде на этого смущенного тюленя мое настроение улучшилось.
— Ладно. — я махнул рукой, опрокинул в себя стакан, выдохнул. — Потопали.
Кинул на стойку пару хрустящих купонов временной администрации, с тоской поглядел на курочек, скучающих у стойки. Хлопнул тюленя по плечу и двинул к выходу, прочь из «вертепа морального разложения», по меткому определению Дерюгина.
«Ты не можешь всегда получать то, что хочешь, да», пел Мик мне вслед.
Возле выхода торчал патрульный «уазик» с красно-белыми полосами. За рулем сидел, выставив в окно локоть, Ковальчук, а рядом с ним Яунутис, и мне сразу стало понятно, как тюлень оказался один в баре за пределами«Красной линии», к тому же без шапки. Ковальчук с Яунутисом местные бары уже успели обследовать досконально, а лишний раз погонять тюленя для них — главная радость.
— Драсть, тарщ старш… — жуя жвачку, обратился ко мне Ковальчук.
Я заложил руки в карманы, остановился в двух шагах от машины и стал молча смотреть на него.
Смотрел я недолго. Ковальчук выбрался из «уазика», хлопнул дверцей, вытянулся по струнке и проорал:
— Здравия желаю, товарищ старший сержант!
— Вольно. — бросил я. — Шапку верни бойцу. За стариковщину с тебя лично спрашивать буду, понял?
Подвинув его плечом, я сел за руль.
Яунутис выкатил глаза, отклячил нижнюю губу, но я буркнул «вольно» и ему.
Зашипела рация над приборной доской.
— Шестой, прием!… пшшш… нашли?… пшшш…
Я щелкнул кнопкой и сказал в динамик встревоженным голосом:
— Я шестой, объект обнаружили! Оказывает вооруженное сопротивление, разрешите торпедировать?! Прием!
— Шестой… пшшш… удак, Сашка, ты чтоли?… мать… бались искать тебя… пшшш…
— Я-я! — сказал я, нажав на кнопку. — Нашелся, едем на базу. Отбой!
Я отжал клавишу и выглянул в окно.
— В машину. — приказал я тюленю и Ковальчуку, продолжающему стоять навытяжку.
Оба проворно забрались в салон. Я дал газу, и стал крутить баранку, разворачиваясь поперек четырех полос пустой Двенадцатой авеню.
Вокруг было все то же самое, что вчера и позавчера, и всегда.
Почти пустые улицы, заваленные мусором. Кучкующиеся на перекрестках и у подъездов зданий группки каких-то сомнительных типов, греющихся у горящих бочек, мрачные лица, потертая одежда, листовки красным по белому на стенах и красные транспаранты на проводах.
«Дедушки» притихли и шумно дышали, а тюлень, кажется, и не дышал вовсе, поэтому ехали мы в тишине. Да и не о чем мне было с ними говорить.
Наконец показались баррикады первого блокпоста «Красной линии», ряды колючей проволоки и противотанковые ежи. Возле них прохаживались с автоматами через плечо фигурки в шинелях и приятных для глаза красных погонах. Перед шлагбаумом вытянулась вереница грузовиков. Ревел двигателем, целя в небо длинным стволом, Т-80, из люка которого высовывался по пояс злой танкист в шлемофоне, и кричал что-то проверяющим, пытаясь перекрыть шум двигателя.
Я сунул под нос автоматчику у шлагбаума свои документы, и мы въехали за «Красную линию».
— Бэк ин Ю Эс Эс Ар. — внятно сказал с заднего сидения Ковальчук.
В сущности, он был прав.
Хват сидел за обширным столом красного дерева и курил кубинскую сигару, пуская в потолок аккуратные дымные кольца. Галстук его был распущен, китель с пестрой орденской планкой — расстегнут. Стену позади его кресла покрывали густые медвежьи шкуры, подарок разведчиков, и тяжелый красный кумач флага. Бонапарт диким взглядом смотрел на посетителей с портрета в строгой раме.
— Здравия желаю, товарищ полковник!
— Отдохнул? — хмуро спросил Хват.
— Так точно, товарищ полковник. — ответил я без энтузиазма.
— Дело у меня к тебе. Садись.
Я сел напротив, в глубокое мягкое кресло.
Кабинет у полковника был обставлен не хуже министерского. Бесхозной мебели в квартале было навалом. Не пропадать же добру, трезво рассудил наш каптер Сердюк.
Ароматный дым полковничьей сигары приятно щекотал мне ноздри.
Хват полистал какие-то бумаги, наморщил крутой лоб в раздумьях.
— Хорошая у тебя фамилия, Зверев. — проворчал он. — Крепкая, суровая. Как у настоящего мужика, а?
— Так точно, товарищ полковник.
К чему это он клонит, подумал я.
Он вдруг поднял на меня прозрачные глаза и спросил:
— Зверев, ты ведь комсомолец?
— Так точно! — выпалил я, делая серьезное лицо.
Он снова затянулся сигарой, проворчал что-то под нос.
— Я вот понять хочу. — ворчал он. — Зачем ты на сверхсрок пошел, а? Вроде парень с головой, в институте даже поучился. И семья хорошая. Чего не уехал домой…
Я молчал, ожидая продолжения. Переходил бы к делу уже, чего рассусоливает?
— Зачем тебе это, а? — спросил он.
— Просто мне нравится Америка, товарищ полковник. — сказал я и бесстыже улыбнулся.
Он хмуро поглядел на меня, крякнул.
— Шутник. — он пожевал сигару, пролистал несколько страниц. — Ладно…
В дверь постучали.
— Да! — гаркнул Хват.
— Здравия желаю.
— Заходи, Пал Петрович.
— Ладно. — я махнул рукой, опрокинул в себя стакан, выдохнул. — Потопали.
Кинул на стойку пару хрустящих купонов временной администрации, с тоской поглядел на курочек, скучающих у стойки. Хлопнул тюленя по плечу и двинул к выходу, прочь из «вертепа морального разложения», по меткому определению Дерюгина.
«Ты не можешь всегда получать то, что хочешь, да», пел Мик мне вслед.
Возле выхода торчал патрульный «уазик» с красно-белыми полосами. За рулем сидел, выставив в окно локоть, Ковальчук, а рядом с ним Яунутис, и мне сразу стало понятно, как тюлень оказался один в баре за пределами«Красной линии», к тому же без шапки. Ковальчук с Яунутисом местные бары уже успели обследовать досконально, а лишний раз погонять тюленя для них — главная радость.
— Драсть, тарщ старш… — жуя жвачку, обратился ко мне Ковальчук.
Я заложил руки в карманы, остановился в двух шагах от машины и стал молча смотреть на него.
Смотрел я недолго. Ковальчук выбрался из «уазика», хлопнул дверцей, вытянулся по струнке и проорал:
— Здравия желаю, товарищ старший сержант!
— Вольно. — бросил я. — Шапку верни бойцу. За стариковщину с тебя лично спрашивать буду, понял?
Подвинув его плечом, я сел за руль.
Яунутис выкатил глаза, отклячил нижнюю губу, но я буркнул «вольно» и ему.
Зашипела рация над приборной доской.
— Шестой, прием!… пшшш… нашли?… пшшш…
Я щелкнул кнопкой и сказал в динамик встревоженным голосом:
— Я шестой, объект обнаружили! Оказывает вооруженное сопротивление, разрешите торпедировать?! Прием!
— Шестой… пшшш… удак, Сашка, ты чтоли?… мать… бались искать тебя… пшшш…
— Я-я! — сказал я, нажав на кнопку. — Нашелся, едем на базу. Отбой!
Я отжал клавишу и выглянул в окно.
— В машину. — приказал я тюленю и Ковальчуку, продолжающему стоять навытяжку.
Оба проворно забрались в салон. Я дал газу, и стал крутить баранку, разворачиваясь поперек четырех полос пустой Двенадцатой авеню.
Вокруг было все то же самое, что вчера и позавчера, и всегда.
Почти пустые улицы, заваленные мусором. Кучкующиеся на перекрестках и у подъездов зданий группки каких-то сомнительных типов, греющихся у горящих бочек, мрачные лица, потертая одежда, листовки красным по белому на стенах и красные транспаранты на проводах.
«Дедушки» притихли и шумно дышали, а тюлень, кажется, и не дышал вовсе, поэтому ехали мы в тишине. Да и не о чем мне было с ними говорить.
Наконец показались баррикады первого блокпоста «Красной линии», ряды колючей проволоки и противотанковые ежи. Возле них прохаживались с автоматами через плечо фигурки в шинелях и приятных для глаза красных погонах. Перед шлагбаумом вытянулась вереница грузовиков. Ревел двигателем, целя в небо длинным стволом, Т-80, из люка которого высовывался по пояс злой танкист в шлемофоне, и кричал что-то проверяющим, пытаясь перекрыть шум двигателя.
Я сунул под нос автоматчику у шлагбаума свои документы, и мы въехали за «Красную линию».
— Бэк ин Ю Эс Эс Ар. — внятно сказал с заднего сидения Ковальчук.
В сущности, он был прав.
Хват сидел за обширным столом красного дерева и курил кубинскую сигару, пуская в потолок аккуратные дымные кольца. Галстук его был распущен, китель с пестрой орденской планкой — расстегнут. Стену позади его кресла покрывали густые медвежьи шкуры, подарок разведчиков, и тяжелый красный кумач флага. Бонапарт диким взглядом смотрел на посетителей с портрета в строгой раме.
— Здравия желаю, товарищ полковник!
— Отдохнул? — хмуро спросил Хват.
— Так точно, товарищ полковник. — ответил я без энтузиазма.
— Дело у меня к тебе. Садись.
Я сел напротив, в глубокое мягкое кресло.
Кабинет у полковника был обставлен не хуже министерского. Бесхозной мебели в квартале было навалом. Не пропадать же добру, трезво рассудил наш каптер Сердюк.
Ароматный дым полковничьей сигары приятно щекотал мне ноздри.
Хват полистал какие-то бумаги, наморщил крутой лоб в раздумьях.
— Хорошая у тебя фамилия, Зверев. — проворчал он. — Крепкая, суровая. Как у настоящего мужика, а?
— Так точно, товарищ полковник.
К чему это он клонит, подумал я.
Он вдруг поднял на меня прозрачные глаза и спросил:
— Зверев, ты ведь комсомолец?
— Так точно! — выпалил я, делая серьезное лицо.
Он снова затянулся сигарой, проворчал что-то под нос.
— Я вот понять хочу. — ворчал он. — Зачем ты на сверхсрок пошел, а? Вроде парень с головой, в институте даже поучился. И семья хорошая. Чего не уехал домой…
Я молчал, ожидая продолжения. Переходил бы к делу уже, чего рассусоливает?
— Зачем тебе это, а? — спросил он.
— Просто мне нравится Америка, товарищ полковник. — сказал я и бесстыже улыбнулся.
Он хмуро поглядел на меня, крякнул.
— Шутник. — он пожевал сигару, пролистал несколько страниц. — Ладно…
В дверь постучали.
— Да! — гаркнул Хват.
— Здравия желаю.
— Заходи, Пал Петрович.
Страница 2 из 10
