Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15960
— Слушай… красавица, а может, дашь пацанку-то до совхоза довести… А что человеку то зря шанс терять… А тебе я обещаю, ни пальцем тебя не трону, даже не подойду к тебе, на глаза твои не покажусь, сам уйду в лесок, да с веревочкой, петельку сооружу и там уж как нибудь сам и уйду… туда… если хочешь, могу и ружьишком в рот… не бойся я не обману, я смогу… только пацаночку дай донести!
Он не кривил душой. Смысла жить теперь у него не было. Просить прощения не пойдет. Да и кому они на х… нужны эти извинения. А веревочку и место то он найдет без труда… Только вот малютку довести. Не надо ему рая и на ад наплевать, а вот прикипело сердце то к ребеночку!
— Ну, решай! Какая тебе разница, где и как я сдохну?!
Но его дочь лишь молча, но явственно покачала головой — отказ!
Еще один удар в сердце, попеременно волна холода и жара обдали его. Почему-то вернулась старая головная боль, но при этом он ощутил какой-то прилив непонятных чувств и ощущений, какая то резкая перемена произошла в нем — он кинулся к ружью, с мгновение ока оно оказалось у него в руках. Моментом направил на родную дочь, или на это нечто в образе его родной дочери. Последняя картечь, но он ее потратит — пацаночку донести надо!
— Я тебя отодрал, и я тебя убью! Дай дорогу мне и девчонке! Отдам ее людям, а потом и сведу счеты с собой! А сейчас уйди — не то убью!
Держа ружье наперевес, он подхватил за сырой конец горящую ветвь из костра и широко размахивая ею, пошел на нее. И она стала отступать — маленькая девочка, его дочь, одиннадцати лет от роду, когда-то поруганная им, пришедшая отомстить невесть какими путями, а он ее отец, ее насильник, гнал ее прочь обратно в лес, размахивая перед собой горящей веткой, а другой рукой потрясая ружьем, выкрикивая непотребные слова в ее и в свой адрес… И вдруг, видение дочери исчезло, растворилось во тьме, а в кустах громко заревел притаившийся медведь, но Иван продолжал идти на него, выставив вперед огонь. И медведь дрогнул. Он заревел в последний раз в эту ночь и стал пятиться назад в кустах. Иван видел его желтые глаза. Глаза хищника в ночи. Но теперь они то появлялись, то исчезали, затем раздался шум и треск ветвей в кустах и медведь устремился вглубь тайги, откуда пришел, ломая на своем пути сухие ветви… А Иван что-то кричал ему вдогонку, и смеялся и плакал — то ли от победы, то ли от горя…
Девочка затихла… ей на кашу ушел последний кусок хлеба… Сала ей нельзя — гадить будет всю дорогу… а сухих тряпок больше нет… Побольше дров на костры… Иначе ночь не выдержат… Он и ребенок… Еще дров… Горит. Все. Мрак.
… Он проснулся утром, от привычного теперь чувства холода… Костры догорели, но все еще тлели. Слава богу, ночью не пошел дождь и не залил их. Девочка покоилась у него на коленях, закрытая по самое лицо всем тем, что он смог найти.
Девочка молчала. Лицо красное. Губки синие. Прислушался — нет, дышит. Но едва-едва. Он слегка пощипал ее за щечки. Она открыла глазки, увидела его и испустила слабенький вздох, затем жалобный звук, словно жалуясь ему на холод, на непонятную еду, на слишком долгое отсутствие материнского тепла. Ну потерпи крошка! Сейчас пойдем дальше… Кровь из носа, а сегодня мы должны дойти до людей! Иначе смерть тебе деточка. Ребенок закрыл глаза — согласился.
… И они снова в пути. Небо было таким что… одним словом его портянки светлее… Дождя нет. Снега тоже. Но могут пойти в любую минуту — нависают над самой головой бесконечные массы влаги. Вокруг все те же деревья да кусты… Земля сырая, вязкая, липкая, на сапогах столько грязи налипло, что каждый шаг дается с великим трудом. Тихо. Спокойно. И холодно. Голова не болит, но шум какой-то нет-нет врывается в его сознание. Еще бы поспать, но нельзя — еще один вечер в лесу будет для девочки последним. Дай бог ей и пару часов выдержать, какая-то странная стала, щечки синевой покрылись, холодные как снег, тельце как одеревеневшее, глаз совсем не открывает. Нет Иван, не вытянуть тебе ее.
Так он прошагал еще два часа. Шел вроде на юг, а если точнее, то бог его знает куда…
Думки пришли сами по себе, про дочь, про жену. Значит, смысла нет к ним идти… что он им скажет… что скажет ему его дочь… просто девочку-малютку надо до первой избы донести, а самому тут же обратно в лес… ремешок то на нем, на штанах, а деревьев — хватит на всю страну, чтобы повеситься…
Вспомнил Захара. Понятно теперь за что сидел. Ну, прости хоть ты меня Захар. За мой грех. За мое скотство. За мою дочь… Прости хоть ты… Хотя тоже, какое тут прощение… пять лет жизни на свалку из такой мрази… Не надо, не прощай…
Вышел в какую то балку. Пошел по ее ложу. Оно было усыпано гранитной крошкой, здесь было меньше грязи, кусты и деревья не цепляли его на каждом шагу.
Он не кривил душой. Смысла жить теперь у него не было. Просить прощения не пойдет. Да и кому они на х… нужны эти извинения. А веревочку и место то он найдет без труда… Только вот малютку довести. Не надо ему рая и на ад наплевать, а вот прикипело сердце то к ребеночку!
— Ну, решай! Какая тебе разница, где и как я сдохну?!
Но его дочь лишь молча, но явственно покачала головой — отказ!
Еще один удар в сердце, попеременно волна холода и жара обдали его. Почему-то вернулась старая головная боль, но при этом он ощутил какой-то прилив непонятных чувств и ощущений, какая то резкая перемена произошла в нем — он кинулся к ружью, с мгновение ока оно оказалось у него в руках. Моментом направил на родную дочь, или на это нечто в образе его родной дочери. Последняя картечь, но он ее потратит — пацаночку донести надо!
— Я тебя отодрал, и я тебя убью! Дай дорогу мне и девчонке! Отдам ее людям, а потом и сведу счеты с собой! А сейчас уйди — не то убью!
Держа ружье наперевес, он подхватил за сырой конец горящую ветвь из костра и широко размахивая ею, пошел на нее. И она стала отступать — маленькая девочка, его дочь, одиннадцати лет от роду, когда-то поруганная им, пришедшая отомстить невесть какими путями, а он ее отец, ее насильник, гнал ее прочь обратно в лес, размахивая перед собой горящей веткой, а другой рукой потрясая ружьем, выкрикивая непотребные слова в ее и в свой адрес… И вдруг, видение дочери исчезло, растворилось во тьме, а в кустах громко заревел притаившийся медведь, но Иван продолжал идти на него, выставив вперед огонь. И медведь дрогнул. Он заревел в последний раз в эту ночь и стал пятиться назад в кустах. Иван видел его желтые глаза. Глаза хищника в ночи. Но теперь они то появлялись, то исчезали, затем раздался шум и треск ветвей в кустах и медведь устремился вглубь тайги, откуда пришел, ломая на своем пути сухие ветви… А Иван что-то кричал ему вдогонку, и смеялся и плакал — то ли от победы, то ли от горя…
Девочка затихла… ей на кашу ушел последний кусок хлеба… Сала ей нельзя — гадить будет всю дорогу… а сухих тряпок больше нет… Побольше дров на костры… Иначе ночь не выдержат… Он и ребенок… Еще дров… Горит. Все. Мрак.
… Он проснулся утром, от привычного теперь чувства холода… Костры догорели, но все еще тлели. Слава богу, ночью не пошел дождь и не залил их. Девочка покоилась у него на коленях, закрытая по самое лицо всем тем, что он смог найти.
Девочка молчала. Лицо красное. Губки синие. Прислушался — нет, дышит. Но едва-едва. Он слегка пощипал ее за щечки. Она открыла глазки, увидела его и испустила слабенький вздох, затем жалобный звук, словно жалуясь ему на холод, на непонятную еду, на слишком долгое отсутствие материнского тепла. Ну потерпи крошка! Сейчас пойдем дальше… Кровь из носа, а сегодня мы должны дойти до людей! Иначе смерть тебе деточка. Ребенок закрыл глаза — согласился.
… И они снова в пути. Небо было таким что… одним словом его портянки светлее… Дождя нет. Снега тоже. Но могут пойти в любую минуту — нависают над самой головой бесконечные массы влаги. Вокруг все те же деревья да кусты… Земля сырая, вязкая, липкая, на сапогах столько грязи налипло, что каждый шаг дается с великим трудом. Тихо. Спокойно. И холодно. Голова не болит, но шум какой-то нет-нет врывается в его сознание. Еще бы поспать, но нельзя — еще один вечер в лесу будет для девочки последним. Дай бог ей и пару часов выдержать, какая-то странная стала, щечки синевой покрылись, холодные как снег, тельце как одеревеневшее, глаз совсем не открывает. Нет Иван, не вытянуть тебе ее.
Так он прошагал еще два часа. Шел вроде на юг, а если точнее, то бог его знает куда…
Думки пришли сами по себе, про дочь, про жену. Значит, смысла нет к ним идти… что он им скажет… что скажет ему его дочь… просто девочку-малютку надо до первой избы донести, а самому тут же обратно в лес… ремешок то на нем, на штанах, а деревьев — хватит на всю страну, чтобы повеситься…
Вспомнил Захара. Понятно теперь за что сидел. Ну, прости хоть ты меня Захар. За мой грех. За мое скотство. За мою дочь… Прости хоть ты… Хотя тоже, какое тут прощение… пять лет жизни на свалку из такой мрази… Не надо, не прощай…
Вышел в какую то балку. Пошел по ее ложу. Оно было усыпано гранитной крошкой, здесь было меньше грязи, кусты и деревья не цепляли его на каждом шагу.
Страница 36 из 40
