Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15958
Иван положил плачущего ребенка на землю. Встал. Полностью обернулся в сторону желтых, злых глаз в черном как уголь пространстве в кустах. Глаза зверя в темноте фосфоресцировали зловещим сказочно — смертельным отсветом… Это были даже не глаза зверя, это были глаза неведомого Ивану чудовища.
За этими глазами едва едва, но все-таки угадывалась мощная, как скала, фигура того самого медведя. Его силуэт едва заметно вырисовывался во тьме даже сквозь кусты. Но затем Иван увидел нечто… Какая-то человеческая фигурка, едва-едва различимая, скорее угадываемая, маленькая, детская, щуплая как бы отделилась от хозяина, от медведя, и глаза теперь принадлежали этой фигурке, сначала едва заметной, но становившейся все контрастнее, четче, все более оформившейся в человеческие формы. И эти глаза… они, не переставая, смотрели на него. И затем он увидел, даже в этом полумраке, как поначалу прозрачное обесцвеченное тело ее, стало наливаться каким-то слабым, непонятным светом. И черты лица стали яснее, и он увидел это лицо, до боли знакомое, лицо, которое видел каждый день когда-то, лет пять — шесть назад, нет-всю жизнь! Лицо, которое он целовал на ночь… Перед ним стояла его дочь… собственной персоной, только воздушная какая то… дочь… в свои одиннадцать лет… и почему-то с желтыми, хищными, лютыми глазами — как у того медведя… И ее глаза продолжали пристально, неотрывно смотреть на него. Метров десять между ними… На всякий случай он ущипнул себя что есть сил, не то — слабо, достал из кармана нож, резанул себя по руке, но резкая боль пришла и ушла почти мгновенно, а фигура осталась…
Подумал — а может, крыша у него поехала, все-таки лишнее железо в голове. Но змейкой проскользнули в его голове чужие, не им рожденные слова — «Не волнуйся, с мозгами у тебя все в порядке»… а затем вдогонку им одно хлесткое, обжигающее — «… Тварь»…. Ну и на этом спасибо… И вдруг детский крик заставил его обернуться — там, на холодной мокрой земле, кричала, надрываясь совсем другая девочка… не его дочь… никто ему… Он не говоря ни слова, почему-то приложил палец к губам. Повернулся обратно посмотреть на свою дочь и холод, еще более суровый проник в его тело. Между ним и его дочерью с жуткими глазами, или кто бы это ни был, было, всего несколько шагов — пока он стоял, отвернувшись от нее, она подошла к нему!
Теперь она стояла перед ним, все так же смотря на него, пристально, не мигая.
— Ну что же здравствуй дочка… — устало проговорил он.
Та молчала, неотрывно глядя на него. И тут Ивана осенила догадка — не зря то свечи жгли деваха с матерью, шушукались по темным углам… Даже немного смешно стало, а по-другому нельзя было извести?! Попроще?
— Не переживай, сдохну я… никуда не денусь… коль за мной пришла…
Краешек губ у его дочери пришел в движение, и на ее лице появилась едва заметная усмешка. Слабое движение головы — похоже на кивок… Но она молчала.
Откуда ни возьмись, налетела струя ледяного, холодного воздуха, подняла в воздух снопы искр с догорающих костров, а найденыш закричал с такой силой, что вздрогнул Иван, повернулся к ней и чуть не взвыл — девочка распинала непокорными своими руками и ногами свои тряпки — пеленки и теперь лежала на земле в одной распашонке, открытая всем ветрам и холоду тайги. Что-то кольнуло в сердце Ивана, что-то заставило его броситься к ребенку.
Ветер в деревьях завыл как раненное животное, раскачиваясь, мрачно скрипели вековые ели и сосны, а в его руках ревел красный, похолодевший крохотный комочек еще живой плоти. Иван даже не оглядывался назад, на тот призрак родной дочери своей. Тут надо об этой девчушке подумать. Перепеленать хоть ее напоследок. Нельзя ему уходить из этого мира, не позаботившись в последний раз о девочке… Мешок с тряпьем оказался под рукой и тут же все тряпье пошло на обертывание ребенка… девочка не унималась, а у Ивана мелькнула мысль — а успеет ли он покормить пацанку, хлеб еще есть, кашицу еще можно сжевать, может до утра протянет, а вдруг их уже ищут, вот возьмут да и наткнутся на нее… Должна выдержать… столько уже выдержала и холод, и голод… Кошачья душа у баб, сто жизней что ли? Пацан, в таком возрасте и в таких условиях давно загнулся бы, а эта нет! Смотри на нее! Ничего, он еще успеет дровишек в костер кинуть, вдруг точно ищут их, да бог смилостивится над крошкой, и найдут ее сельчане?!
Все. Девочка лежала обернутая во все оставшиеся сухие тряпки. Но не успокаивалась. Ну да ладно. Ему сейчас самому несладко будет. Все это время он чувствовал, как буравят его спину звериные желтые глаза. Он снова обернулся на свою дочь, поруганную им самим когда-то… Та стояла как вкопанная, все та же усмешка…
Внезапно в его сердце появилась надежда, он сбивчиво заговорил с ней, глядя ей в глаза, уже не боясь ни бога, ни черта:
За этими глазами едва едва, но все-таки угадывалась мощная, как скала, фигура того самого медведя. Его силуэт едва заметно вырисовывался во тьме даже сквозь кусты. Но затем Иван увидел нечто… Какая-то человеческая фигурка, едва-едва различимая, скорее угадываемая, маленькая, детская, щуплая как бы отделилась от хозяина, от медведя, и глаза теперь принадлежали этой фигурке, сначала едва заметной, но становившейся все контрастнее, четче, все более оформившейся в человеческие формы. И эти глаза… они, не переставая, смотрели на него. И затем он увидел, даже в этом полумраке, как поначалу прозрачное обесцвеченное тело ее, стало наливаться каким-то слабым, непонятным светом. И черты лица стали яснее, и он увидел это лицо, до боли знакомое, лицо, которое видел каждый день когда-то, лет пять — шесть назад, нет-всю жизнь! Лицо, которое он целовал на ночь… Перед ним стояла его дочь… собственной персоной, только воздушная какая то… дочь… в свои одиннадцать лет… и почему-то с желтыми, хищными, лютыми глазами — как у того медведя… И ее глаза продолжали пристально, неотрывно смотреть на него. Метров десять между ними… На всякий случай он ущипнул себя что есть сил, не то — слабо, достал из кармана нож, резанул себя по руке, но резкая боль пришла и ушла почти мгновенно, а фигура осталась…
Подумал — а может, крыша у него поехала, все-таки лишнее железо в голове. Но змейкой проскользнули в его голове чужие, не им рожденные слова — «Не волнуйся, с мозгами у тебя все в порядке»… а затем вдогонку им одно хлесткое, обжигающее — «… Тварь»…. Ну и на этом спасибо… И вдруг детский крик заставил его обернуться — там, на холодной мокрой земле, кричала, надрываясь совсем другая девочка… не его дочь… никто ему… Он не говоря ни слова, почему-то приложил палец к губам. Повернулся обратно посмотреть на свою дочь и холод, еще более суровый проник в его тело. Между ним и его дочерью с жуткими глазами, или кто бы это ни был, было, всего несколько шагов — пока он стоял, отвернувшись от нее, она подошла к нему!
Теперь она стояла перед ним, все так же смотря на него, пристально, не мигая.
— Ну что же здравствуй дочка… — устало проговорил он.
Та молчала, неотрывно глядя на него. И тут Ивана осенила догадка — не зря то свечи жгли деваха с матерью, шушукались по темным углам… Даже немного смешно стало, а по-другому нельзя было извести?! Попроще?
— Не переживай, сдохну я… никуда не денусь… коль за мной пришла…
Краешек губ у его дочери пришел в движение, и на ее лице появилась едва заметная усмешка. Слабое движение головы — похоже на кивок… Но она молчала.
Откуда ни возьмись, налетела струя ледяного, холодного воздуха, подняла в воздух снопы искр с догорающих костров, а найденыш закричал с такой силой, что вздрогнул Иван, повернулся к ней и чуть не взвыл — девочка распинала непокорными своими руками и ногами свои тряпки — пеленки и теперь лежала на земле в одной распашонке, открытая всем ветрам и холоду тайги. Что-то кольнуло в сердце Ивана, что-то заставило его броситься к ребенку.
Ветер в деревьях завыл как раненное животное, раскачиваясь, мрачно скрипели вековые ели и сосны, а в его руках ревел красный, похолодевший крохотный комочек еще живой плоти. Иван даже не оглядывался назад, на тот призрак родной дочери своей. Тут надо об этой девчушке подумать. Перепеленать хоть ее напоследок. Нельзя ему уходить из этого мира, не позаботившись в последний раз о девочке… Мешок с тряпьем оказался под рукой и тут же все тряпье пошло на обертывание ребенка… девочка не унималась, а у Ивана мелькнула мысль — а успеет ли он покормить пацанку, хлеб еще есть, кашицу еще можно сжевать, может до утра протянет, а вдруг их уже ищут, вот возьмут да и наткнутся на нее… Должна выдержать… столько уже выдержала и холод, и голод… Кошачья душа у баб, сто жизней что ли? Пацан, в таком возрасте и в таких условиях давно загнулся бы, а эта нет! Смотри на нее! Ничего, он еще успеет дровишек в костер кинуть, вдруг точно ищут их, да бог смилостивится над крошкой, и найдут ее сельчане?!
Все. Девочка лежала обернутая во все оставшиеся сухие тряпки. Но не успокаивалась. Ну да ладно. Ему сейчас самому несладко будет. Все это время он чувствовал, как буравят его спину звериные желтые глаза. Он снова обернулся на свою дочь, поруганную им самим когда-то… Та стояла как вкопанная, все та же усмешка…
Внезапно в его сердце появилась надежда, он сбивчиво заговорил с ней, глядя ей в глаза, уже не боясь ни бога, ни черта:
Страница 35 из 40
