Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15957
Господи, да когда они наговорятся, почему не оставят его в покое — так хочется назад в ту темноту, там так спокойно, и нет этого пронизывающего барабанного стука…
— Ну, нам то чего ждать?
— Что угодно… со временем возможно дробина будет двигаться, и как на это будет реагировать его мозг предсказать трудно, но хорошего мало… хотя… шанс на то, что он будет жить нормальной жизнью — есть! В конце концов, рефлекторные функции не нарушены…
— Жаль…
— Что значит жаль…?! Он же вашу дочь и внучку защищал от этого бандита…
— Я и говорю, что жаль, что калекой останется…
— Ну, перестаньте же, наконец, Николай Петрович, может быть все обойдется! Я же говорю, шансы есть…
Да когда же они заткнутся. Сил нет. Почему так болит?! Пусть доктор вколет еще! Ведь колол же уже что-то! Что с ним сделали?! От кого он защищал свою жену и дочь?! От Захара? От себя? Мысли пробивались сквозь дробь барабана. А с мыслями приходили новые спазмы боли… Они были все сильнее и сильнее. Они заглушили разговор доктора и его тестя — он слышал теперь лишь какое-то неясное глухое бормотание, как будто разговаривали они в другой комнате, хотя по их дыханию, он чувствовал, что они стоят рядом с ним. Звуки становились все глуше и глуше, а боль возвращалась к нему с неотвратимостью рока. Все ощущения, одно за другим, слух, обоняние, все кроме боли, гасли в его разуме, пока не погасли все без остатка, и он погрузился во тьму…
… Он открыл глаза от резкого дуновения ветерка. Стояла глухая таежная ночь. Костры уже более чем наполовину прогорели и не давали в достатке ни тепла, ни света. Вся поляна была освещена каким-то сумеречным светом — островок гиблого, полумертвого света в сплошном океане тайги. Небо было черным, без единой звездочки. Холодный, пронизывающий ветер шел откуда-то с севера, и пригибал слабое, вяло пляшущее пламя костров к земле. От него же, тяжело и тихо вздыхали деревья вокруг…
Ребенок молчал у него на коленях. Иван, как во сне, развернул полы своего пиджака, в который была укатана девочка — и не понял сразу, то ли мертва, то ли жива… Равнодушно глядел на ее сморщенное, желтое в слабом пламени лицо с закрытыми глазами…
Но голова была занята другим — к нему пришло осознание всего того, что было спрятано глубоко в его разуме. Это было с ним… Это был он… Это он изнасиловал свою дочь… Так вот что означала та горошина в его мозгу на рентгеноснимках… И впрямь не опухоль… Так вот что случилось… Вот что сотворил он своей кровинушке! Слабенькая мысль, надежда посетила его — а может это сон?! Ну не мог он так поступить со своей дочкой, никак не мог! Неправда это! Но что-то сидело в нем и говорило, наверно память, проснувшаяся после подвижки дробины — нет, это ты сукин сын, это ты испоганил родное дитя… Иван кивнул — раз так, то конечно… значит он… и значит, нет ему прощения… А за что прощать то? За что? Причем здесь прощение?! Приехали! Ну не компот же ты пролил кому-то на ноги! Такое не прощается… Маленький что ли?! Нет тебе прощения Иван! Не утруждай себя напрасными муками совести, дерьмо все это! Отодрал дочурку, а теперь прости, говоришь? Сколько лет ей было говоришь? Одиннадцать? Двенадцать? Сколько…
Думал, заплачет, но слез не было. В душе пустота, унылая, черная дыра — как в космосе… Плачь, не плачь… Вспомнил как наяву злобный, решительный прищур в глазах жены, дуло ружья, смотрящего ему прямо в глаза… Куда идти то теперь, и нужно ли… Он вдруг только сейчас ощутил, что боль куда-то исчезла, его спутница — неразлучная, как будто и не было ее никогда — голова ясная как безоблачный летний день, а все ощущения обострены до предела. Позади, раздался шорох, но Иван не среагировал, хоть и услышал — давай косолапый, давай — не медли. Больше я бегать от тебя не буду…
Позади него раздался снова шум — треснула сухая ветка на земле. Ну что ты ждешь. Твоя взяла. Вот только девчоночку жалко, столько с ней пробегал, ну да значит, судьба ей к мамке оправляться… Он не шелохнулся, когда снова раздался хруст веток за его спиной.
Заплакала девочка на его коленях. В последний раз плакала. Иван просто по привычке, машинально потрогал тряпки на ней — мокрые. Ну да ничего, там, куда ты сейчас отправишься — вечное тепло… и мать с тобой будет рядом… она и перепеленает… Но медведь не спешил и Иван лениво оглянулся и увидел, там, в десяти шагах от себя, в голых, облетевших, едва видимых в неясном свете, кустах, две ярко-желтые точки на черном фоне ночного леса. Две точки смотрели прямо на него из кромешной тьмы в кустах, не мигая… не шелохнувшись… Две точки во тьме. Как раз как тогда, как те точки, что он видел в окне той избы. Две точки, испускающие жуткий, лютый в злобе своей свет. Новорожденная девочка плакала, а он смотрел на эти две страшные желтые точки во тьме, в глаза зверя, смотрящие на него. Вот и все, ну что смотришь друг?!
— Ну, нам то чего ждать?
— Что угодно… со временем возможно дробина будет двигаться, и как на это будет реагировать его мозг предсказать трудно, но хорошего мало… хотя… шанс на то, что он будет жить нормальной жизнью — есть! В конце концов, рефлекторные функции не нарушены…
— Жаль…
— Что значит жаль…?! Он же вашу дочь и внучку защищал от этого бандита…
— Я и говорю, что жаль, что калекой останется…
— Ну, перестаньте же, наконец, Николай Петрович, может быть все обойдется! Я же говорю, шансы есть…
Да когда же они заткнутся. Сил нет. Почему так болит?! Пусть доктор вколет еще! Ведь колол же уже что-то! Что с ним сделали?! От кого он защищал свою жену и дочь?! От Захара? От себя? Мысли пробивались сквозь дробь барабана. А с мыслями приходили новые спазмы боли… Они были все сильнее и сильнее. Они заглушили разговор доктора и его тестя — он слышал теперь лишь какое-то неясное глухое бормотание, как будто разговаривали они в другой комнате, хотя по их дыханию, он чувствовал, что они стоят рядом с ним. Звуки становились все глуше и глуше, а боль возвращалась к нему с неотвратимостью рока. Все ощущения, одно за другим, слух, обоняние, все кроме боли, гасли в его разуме, пока не погасли все без остатка, и он погрузился во тьму…
… Он открыл глаза от резкого дуновения ветерка. Стояла глухая таежная ночь. Костры уже более чем наполовину прогорели и не давали в достатке ни тепла, ни света. Вся поляна была освещена каким-то сумеречным светом — островок гиблого, полумертвого света в сплошном океане тайги. Небо было черным, без единой звездочки. Холодный, пронизывающий ветер шел откуда-то с севера, и пригибал слабое, вяло пляшущее пламя костров к земле. От него же, тяжело и тихо вздыхали деревья вокруг…
Ребенок молчал у него на коленях. Иван, как во сне, развернул полы своего пиджака, в который была укатана девочка — и не понял сразу, то ли мертва, то ли жива… Равнодушно глядел на ее сморщенное, желтое в слабом пламени лицо с закрытыми глазами…
Но голова была занята другим — к нему пришло осознание всего того, что было спрятано глубоко в его разуме. Это было с ним… Это был он… Это он изнасиловал свою дочь… Так вот что означала та горошина в его мозгу на рентгеноснимках… И впрямь не опухоль… Так вот что случилось… Вот что сотворил он своей кровинушке! Слабенькая мысль, надежда посетила его — а может это сон?! Ну не мог он так поступить со своей дочкой, никак не мог! Неправда это! Но что-то сидело в нем и говорило, наверно память, проснувшаяся после подвижки дробины — нет, это ты сукин сын, это ты испоганил родное дитя… Иван кивнул — раз так, то конечно… значит он… и значит, нет ему прощения… А за что прощать то? За что? Причем здесь прощение?! Приехали! Ну не компот же ты пролил кому-то на ноги! Такое не прощается… Маленький что ли?! Нет тебе прощения Иван! Не утруждай себя напрасными муками совести, дерьмо все это! Отодрал дочурку, а теперь прости, говоришь? Сколько лет ей было говоришь? Одиннадцать? Двенадцать? Сколько…
Думал, заплачет, но слез не было. В душе пустота, унылая, черная дыра — как в космосе… Плачь, не плачь… Вспомнил как наяву злобный, решительный прищур в глазах жены, дуло ружья, смотрящего ему прямо в глаза… Куда идти то теперь, и нужно ли… Он вдруг только сейчас ощутил, что боль куда-то исчезла, его спутница — неразлучная, как будто и не было ее никогда — голова ясная как безоблачный летний день, а все ощущения обострены до предела. Позади, раздался шорох, но Иван не среагировал, хоть и услышал — давай косолапый, давай — не медли. Больше я бегать от тебя не буду…
Позади него раздался снова шум — треснула сухая ветка на земле. Ну что ты ждешь. Твоя взяла. Вот только девчоночку жалко, столько с ней пробегал, ну да значит, судьба ей к мамке оправляться… Он не шелохнулся, когда снова раздался хруст веток за его спиной.
Заплакала девочка на его коленях. В последний раз плакала. Иван просто по привычке, машинально потрогал тряпки на ней — мокрые. Ну да ничего, там, куда ты сейчас отправишься — вечное тепло… и мать с тобой будет рядом… она и перепеленает… Но медведь не спешил и Иван лениво оглянулся и увидел, там, в десяти шагах от себя, в голых, облетевших, едва видимых в неясном свете, кустах, две ярко-желтые точки на черном фоне ночного леса. Две точки смотрели прямо на него из кромешной тьмы в кустах, не мигая… не шелохнувшись… Две точки во тьме. Как раз как тогда, как те точки, что он видел в окне той избы. Две точки, испускающие жуткий, лютый в злобе своей свет. Новорожденная девочка плакала, а он смотрел на эти две страшные желтые точки во тьме, в глаза зверя, смотрящие на него. Вот и все, ну что смотришь друг?!
Страница 34 из 40
