Русский Север ждал снега. Он должен был пойти через дня два-три. Небо было цвета аккумуляторного свинца. Дождя не было, но и без него воздух был настолько насыщен влагой, что одежда была мокрой и тяжелой.
149 мин, 13 сек 15884
Иван сам, того не замечая, от горестных дум, нервничая и негодуя на весь белый свет, ускорил шаг. Время шло быстро и незаметно. Скоро и без того не яркое солнце должно было садиться, а он все еще шел по безмолвному царству леса, в окружении черно-зеленых елей и сосен. Кончались ельники, начинались мелкие березовые и дубовые рощицы, где было чуть посветлее из-за облетевшей листвы. Снова маленькие болотца. Маленькие да бездонные — попадешь туда, там и сгниешь! Тонкая паутина ручьев. Под деревьями прятались уже голые кустарники можжевельника, калины и волчьей ягоды, с последними, редкими сиротливо висящими желтыми листочками, или, наоборот или ярко красные кустарники рябины.
То ли от невеселых дум, то ли от холода, слегка стала болеть голова.
Очередная поляна. Кривые, жалкие, тощие и голые березки и липы стоят, словно милостыню просят — согнутые чуть ли не напополам, тянут к нему свои ветви — руки. Крохотные прудки от выбивающихся из-под земли источников, заросшие лопухами, с черной водой, с тоской смотрят на небо. Воздух наполнен холодной влагой. Вроде снега нет еще, а кончики пальцев зябнут как на морозе.
На сердце Ивана тоска и досада. Рвется он домой, а дома то что?! Жена, которая молчит целыми днями?! Разладилась у них совместная жизнь, совсем. Чужие они стали. Живут по привычке. Развестись — так это столько бумажной мороки, да и недосуг ему все. Мерзковатая у них теперь жизнь, как та слякоть под ногами… Он еще мужик, не сказать, чтоб совсем старый, а она ему не дает — как замок на одно место повесила! Наотрез! Она ему как-то раз и сказала, что если ему невтерпеж, то пусть найдет себе ту, которой это дело нужнее — она, его законная супруга, возражать не станет. Да и бабе той если будет хорошо — так и прекрасно, полсела алкоголики, не просыхают, им бы себя поднять, не то что мудьи свои… А им, еще не старым бабам одна мука без мужской ласки. Так что ты Иван дуй к кому-нибудь, к кому хочешь. Я тебя прощаю, а раз так, то и Бог тебя простит…
Так что его ждет дома?! Телевизор?! Корова?! Что?! Дочь выросла. Родилась она не сразу после свадьбы, годков три, а то и четыре, прошло, прежде чем супруга забеременела. Что только не пробовали, и по врачам ходили, в районном центре, и бабкиными заговорами пользовались… Зато девчушка вышла на славу — глазки темные. Волосы черные тоже. В мать. У той вся родня темная — хотя испокон веков русаки, и почище других однако, но темные русские… А теперь семнадцать лет ей уже. Учится в техникуме в райцентре. Станет бухгалтером. Станет, если в него пошла! Но и с ней никаких родственных связей. Письма пишет только матери. Когда приезжает, с ним не разговаривает — привет, да до свидания и ничего посредине. Словно не отец он ей! В его сторону даже не смотрит, а если смотрит то так, мимо — и во взгляде ее — такая пустота и равнодушие, словно нету его вовсе. Сидят вечно с матерью и шушукаются о чем-то. Пробовал с ней заговорить — опустит глаза, кивнет коротко, без слов, да уходит — и ведь ремнем не дашь по заднему месту, взрослая уже, самостоятельная!!! С родным отцом то словечком не может перекинуться! Зазналась что ли?! Приезжает на выходные, старается подгадать так, чтобы отца дома не было. Все о ней узнает со слов жены. Жена тоже не особо разговаривает с ним. Плохо это! Гадко!
То ли от невеселых дум, то ли от холода, слегка стала болеть голова.
Очередная поляна. Кривые, жалкие, тощие и голые березки и липы стоят, словно милостыню просят — согнутые чуть ли не напополам, тянут к нему свои ветви — руки. Крохотные прудки от выбивающихся из-под земли источников, заросшие лопухами, с черной водой, с тоской смотрят на небо. Воздух наполнен холодной влагой. Вроде снега нет еще, а кончики пальцев зябнут как на морозе.
На сердце Ивана тоска и досада. Рвется он домой, а дома то что?! Жена, которая молчит целыми днями?! Разладилась у них совместная жизнь, совсем. Чужие они стали. Живут по привычке. Развестись — так это столько бумажной мороки, да и недосуг ему все. Мерзковатая у них теперь жизнь, как та слякоть под ногами… Он еще мужик, не сказать, чтоб совсем старый, а она ему не дает — как замок на одно место повесила! Наотрез! Она ему как-то раз и сказала, что если ему невтерпеж, то пусть найдет себе ту, которой это дело нужнее — она, его законная супруга, возражать не станет. Да и бабе той если будет хорошо — так и прекрасно, полсела алкоголики, не просыхают, им бы себя поднять, не то что мудьи свои… А им, еще не старым бабам одна мука без мужской ласки. Так что ты Иван дуй к кому-нибудь, к кому хочешь. Я тебя прощаю, а раз так, то и Бог тебя простит…
Так что его ждет дома?! Телевизор?! Корова?! Что?! Дочь выросла. Родилась она не сразу после свадьбы, годков три, а то и четыре, прошло, прежде чем супруга забеременела. Что только не пробовали, и по врачам ходили, в районном центре, и бабкиными заговорами пользовались… Зато девчушка вышла на славу — глазки темные. Волосы черные тоже. В мать. У той вся родня темная — хотя испокон веков русаки, и почище других однако, но темные русские… А теперь семнадцать лет ей уже. Учится в техникуме в райцентре. Станет бухгалтером. Станет, если в него пошла! Но и с ней никаких родственных связей. Письма пишет только матери. Когда приезжает, с ним не разговаривает — привет, да до свидания и ничего посредине. Словно не отец он ей! В его сторону даже не смотрит, а если смотрит то так, мимо — и во взгляде ее — такая пустота и равнодушие, словно нету его вовсе. Сидят вечно с матерью и шушукаются о чем-то. Пробовал с ней заговорить — опустит глаза, кивнет коротко, без слов, да уходит — и ведь ремнем не дашь по заднему месту, взрослая уже, самостоятельная!!! С родным отцом то словечком не может перекинуться! Зазналась что ли?! Приезжает на выходные, старается подгадать так, чтобы отца дома не было. Все о ней узнает со слов жены. Жена тоже не особо разговаривает с ним. Плохо это! Гадко!
Страница 5 из 40
