Родная кровь

А ведь помнил Иван еще те времена, далекие, да теплые. Как ходили они в леса в летнюю пору, что поселок окружают. По ягоды, да по грибы. Разбегутся все по своим сторонам и вперед. Собирать, то, что лес дает. Перекрикиваясь друг с другом, чтобы не потеряться. Кто больше соберет. Потом, они собирались вместе на полянках и хвастались друг перед другом своим урожаем. Дразня друг друга, подтрунивая над наименее удачливым сборщиком. Раскладывали на полянке скатерть. Обедали той нехитрой снедью, что жена запасала для таких ягодно-грибных экспедиций. Как они ждали этих воскресных дней, чтобы побыть вместе!!! С середины недели дочка собирала корзины и приставала к родителям с планами на сбор ягод да грибов! Он на работе постоянно, да и мать в конторе — вот для нее и был шанс быть с матерью и отцом! И солнце светило сквозь вековые кроны деревьев, согревая их маленькое семейное счастье в лесу, наполненном щебетом птиц и ароматами лесных трав и цветов. Потом, уставшие и счастливые, с грузом лесных даров, они шли домой. Дочь тогда совсем пацанкой — девчушкой была, то забегала вперед, а потом с криком выскакивала из кустов якобы попугать их, то все норовила ему на плечи забраться, да чтоб вот так и нес он ее домой на плечах. Он и нес. Всю дорогу. И лицо девчушки светилось от счастья и гордости, когда они шли по центральной поселковой дороге и ее ровесники видели ее — на плечах у отца. Видели и завидовали — какой у нее отец! Не пьянствует как у них! Не бьет! А жена обязательно прихватывала с собой еще и букетик лесных цветов — они стояли долго, до следующего похода в лес. До следующих выходных. Он помнил, как болела дочурка, и как вместе с женой выхаживали они ее в студеные зимние дни. И сказки он ей читал, и помнит он, как сейчас, как ее руки обвивались вокруг его шеи и как поверяла она ему свои детские секреты, как жаловалась она ему на ухо на мать, после того как получала от нее нагоняй за свои детские шалости. Помнил Иван эти светлые деньки. Вот то, что потом произошло — кто его разберет! Словно траву косой срезали те деньки… Подросла дочка. Как будто за считанные минуты. Охнуть не успел Иван, как подросла дочурка, стала девушкой, красавицей писаной — а его теперь и знать не знает и не хочет знать! Все с матерью, только с ней! А он так, мебель в доме. Пропасть меж ними — бездонная! Однажды почувствовал он на себе ее взгляд, сзади, в спину смотрела на него подросшая дочка — он тогда резко обернулся, чтобы поймать выражение ее глаз — лучше бы не пробовал! Тогда, в ее прищуре, он увидел такое… жуткий холод… и ненависть?! Так на отцов не смотрят… А иногда и вовсе глянет так, словно кипятком обольет! Тоска одна! Почему?! Таких отцов как он, еще ведь поискать надо! И мужей кстати тоже! Чем он плох — как отец, не пьет, не ругается грязными словами, честно работает, деньги домой до последней копейки несет! А дочь с матерью уединятся в своей комнате и шушукаются между собой. То, над какими-то старыми фотографиями, то над какой-то книжкой, то пишут что-то, да написанное жгут, или свечи жгут — ну это понятно, на жениха дочке гадают, и всю жизнь на селе так девки гадали — но разве он враг своей дочурке — кровинушке?! Что ж прятаться то?! Вот бабы дуры! И что там за книжка?! Как он ни войдет, так они ее прячут! А жена еще и орет на него! Что, мол, суешься, куда не просят! Это в своем-то доме, и такая гнилость! Пару раз бабок каких-то с соседнего села застал в своем доме, а то село славилось на весь район… дурной славой. Пробовал он как-то найти ту книжку, когда их дома не было, да так не нашел. Одним словом гадко!

Правда, был один момент в их семейной жизни, когда он сплоховал. Новый дом ему тогда совхозное начальство предложило, кирпичный, да только вдова скотника Анисима в очереди первой была, и он отказался — у тетки детей голов шесть было, пособие на них от государства — с гулькин хрен выходило, и жили они, горемычные в доме, где крышу на зиму чуть ли не старыми газетами закрывали, прохудилась… А помочь никто не помогал. Зато водка лилась рекой! Не мог он тогда вперед них пойти. Не хорошо бы получилось…

От горьких дум стала болеть голова. Он остановился у пня. Выпил таблетку. Запил водой из очередного родничка. Вопрос еще сидел в его голове, не собираясь покидать его. Почему?! Почему с ним так?! Лес угрюмо молчал — даже ворон и то нет! А то бы каркнули — и то легче на душе было бы. Хоть какое-то живое существо!

Ну, Захар, ну сукин сын погоди!!! Припомним мы тебе еще эту лодку! И с дочкой надо по человечески поговорить, и с женой…

Но затем головная боль разгорелась с новой силой, боль знакомая его разуму и его сердцу. Та самая головная боль…

Спустя полчаса вроде полегчало. Иван поднял мешок, двустволку и пошел дальше. Мрачный и равнодушный лес снова принял его в свои объятия. Промозглая, ноябрьская сырость достала до костей. Небо темнело с каждой минутой. До сумерек надо было успеть до Козлиной опушки.