Рони, дочь разбойника

Рони глубоко вздохнула. Да, с ревом надо было кончать, это ясно. Она уже стояла на лыжах и проверяла, держат ли ее еще ноги.

— Попробую дойти, — сказала она.

— Ты поедешь со мной?

— Поеду, — ответил Бирк.

Рони оттолкнулась и покатилась по склону, а Бирк помчался вслед за ней. И все время, пока она, с трудом передвигая лыжи, шла домой, он следовал за ней по пятам. Рони то и дело оборачивалась, проверяя, здесь ли он. Она так боялась, что он вдруг исчезнет и оставит ее одну. Но Бирк шел за ней на расстоянии ремешка до самой Волчьей Пасти. Там их пути расходились, он должен был повернуть назад, к башне Борки. Некоторое время они стояли молча, а снег все падал и падал. Рони никак не могла проститься с Бирком, расстаться с ним.

— Знаешь, Бирк, — сказала она.

— Я хочу, чтобы ты был моим братом.

Бирк улыбнулся:

— Я могу стать твоим братом, если ты этого хочешь, дочь разбойника.

— Да, хочу, — сказала она.

— Но только зови меня Рони.

— Рони, сестра моя, — сказал Бирк и исчез в снежной мгле… — Как долго ты сегодня гуляла в лесу, — сказал Маттис, когда Рони сидела у огня и грелась.

— Хорошо провела время?

— Неплохо, — ответила Рони и протянула к огню свои озябшие пальцы.

В ту ночь намело столько снега, что даже Лысый Пер за всю свою долгую жизнь такого не видывал. Лишь вчетвером разбойникам удалось чуть-чуть приоткрыть тяжелые ворота, чтобы, с трудом протиснувшись в щель, разгрести снежный завал. Лысый Пер тоже высунул нос наружу и оглядел пустынную белую пелену, покрывшую все живое. Волчья Пасть оказалась как бы замурованной. Если эти чертовы снегопады не прекратятся, предупреждал Лысый Пер, то по нашей дороге раньше весны не проедешь.

— Эй, Фьосок, — крикнул он, — говорят, разгребать снег для тебя самое большое удовольствие. Обещаю, этой зимой ты всласть повеселишься.

Предсказания старика обычно сбывались, и на этот раз он не ошибся. Много дней и ночей подряд валил снег. Разбойники, проклиная все на свете, каждое утро разгребали новые сугробы, однако нечто приятное снегопад все же принес: незачем было день и ночь стоять в дозоре у Волчьей Пасти и на стене замка, у провала.

— Хотя Борка и глупее барана, — говорил Маттис, — но все же он не настолько глуп, чтобы затевать с нами схватку, когда снегу по горло.

И Маттис не был настолько глуп, поэтому все это время он почти не думал о Борке. Его сейчас тревожило совсем другое: Рони заболела, впервые в жизни. Наутро после того случая в лесу, когда она чуть не замерзла, девочка проснулась вся в жару и, к своему удивлению, почувствовала, что ей совсем не хочется вставать с постели.

— Что это с тобой! — воскликнул Маттис и опустился на колени у ее кровати.

— Уж не захворала ли ты?

Он взял Ронину руку в свою и ужаснулся — такая она была горячая, да и все ее тело пылало. Его охватил страх. Он привык, что Рони всегда здоровая и веселая. А теперь его дочка, его любимица, лежала, запрокинув голову, и Маттис сразу понял, чем это кончится, что ей грозит. Конечно, он потеряет Рони, она умрет, он это чувствовал, и сердце его разрывалось.

Он не знал, куда себя деть. Он так страдал, что ему хотелось биться головой о стену и орать благим матом, но он боялся испугать бедную девочку, на это разума у него еще хватало. Поэтому он лишь положил руку на ее пышущий жаром лоб и пробормотал:

— Хорошо, что ты лежишь в тепле, детка! Когда болеешь, надо лежать в тепле… Но Рони видела, что творится с отцом, и, хотя вся горела, попыталась его утешить:

— Успокойся, Маттис. Это все пустяки. Могло быть куда хуже.

«Да, могло быть куда хуже. Я могла пролежать всю зиму до весны под снегом», — думала Рони. Бедный Маттис! Она снова представила себе, как бы он горевал, если бы она замерзла, и не смогла сдержать слез.

Маттис увидел это и решил, что Рони грустит оттого, что должна умереть такой юной.

— Детка моя, конечно, ты выздоровеешь, только не плачь, прошу тебя, — сказал он, с трудом подавляя горький вздох.

— Ну, где мама? Куда она запропастилась? — крикнул он и, зарыдав, выскочил из зала.

В самом деле, почему здесь нет Ловисы с ее целебными травами? Ведь жизнь Рони висит на волоске. Он побежал в овчарню, но там ее не оказалось. Увидев Маттиса, овцы с голоду громко заблеяли, но вскоре им стало ясно, что от него ничего не дождешься. Вместо того, чтобы задать им корму, он уперся лбом в поперечную балку и так горько плакал, что они разом замолкли, видимо, из сочувствия к нему.

Маттис плакал до тех пор, пока Ловиса, накормив кур и коз, не появилась в овчарне. Тогда он крикнул:

— Жена! Почему ты не заботишься о своем больном ребенке?

— Больной ребенок? У меня? — спокойно спросила Ловиса.

— А я этого и не знала. Сейчас вот подкину веток овцам и тогда… — Я сам подкину им веток, беги к Рони! — крикнул он и добавил шепотом: — Если она еще жива.

Он принес охапку сухих осиновых веток и кинул их овцам, а когда Ловиса ушла, стал им жаловаться: