Олег с нежной грустью смотрел на крутившуюся возле зеркала супругу. Во рту сразу почувствовался кислый вкус детства и вяжущей неспелой рябины.
Добавить в моё избранное
8 мин, 6 сек 14253
23 июня. 1941 год.
— Олежка, красивые-то какие! Прямо как рябиновые гроздья!
Маленький сынишка ещё спал, но чемоданы были уже собраны и небольшой кучкой стояли возле порога военной квартиры. Алые капли бусин небольшого блестящего украшения стали последним подарком для молодой жены перед отправлением к родным. Граница близко, и оставаться было опасно.
— Ниночка, нам пора.
В тот тучный тёмный вечер с запахом скошенной травы и послегрозового воздуха они молча шли к поезду. Где-то за деревьями раздавался звук играющей гармони, и в тусклом свете ламп кружились сгорбленные тени. Последняя радость перед войной, после которой все разъедутся по разные стороны… Одни на фронт, а другие подальше от этих мест.
— Олег… Пожалуйста, пиши, — Нина сжала руку полусонного сына, который ещё не понимал, что происходит.
— Обещаю.
Он вздохнул и с силой прижал к себе жену, вдыхая аромат её волнистых густых волос. Он дышал этим запахом снова и снова, словно пытаясь запомнить. Словно в последний раз.
— Папа, почему ты не едешь с нами? — тоненьким заспанным голосом спросил Максим.
— У папы работа, Максимка. Нельзя. Не переживай, я скоро за вами приеду. Бабушка уже вас ждёт.
— Я не хочу к бабушке!
— Но ты же любишь её пирожки? А молоко? Любишь молоко?
Максимка улыбнулся, стеснительно опуская густые ресницы.
— Люблю…
— Ну вот! Там много молока! И пирожки вкусные… Горячие.
Олег нагнулся и ласково потрепал сына по голове. Нина, закусив губу, теребила новые бусы и сдерживала накатывающуюся истерику. Глаза предательски поблёскивали, но ради сына надо было сдержаться, и она старательно натягивала улыбку.
Молодой сержант ласково погладил жену по щеке и коснулся красных серёжек, подаренных им вместе с бусами.
— Ниночка, всё будет хорошо. Ты, главное, верь, а подарок не теряй. Вспоминай обо мне и не забывай. Это всё ненадолго, мы справимся, у нас сильная армия. Максимку не распускай. Ты же знаешь мальчишек деревенских, мигом втянут его куда-нибудь. Приеду, а у меня сын — хулиган.
Нина рассмеялась, что-то представляя в милой кудрявой головке. Олег улыбнулся и поцеловал жену в лоб.
— Ну всё. Как приедешь, телеграмму отправь. Адрес я тебе дал, вслед напишу.
Олег аккуратно поднял по большим железным ступеням жену и сына. Поезд пыхнул большими серыми клубами дыма и медленно двинулся в путь.
Под ногой Олега что-то хрустнуло, и он отступил, поднимая маленькую красную серёжку, которая напоминала алую ягодку поспевшей рябины.
— Ну вот, потеряла… — шепнул Олег, бережно пряча сережку в карман.
Далёкая гармонь замолчала, и только шум верхушек тонких берёз раздавался в темноте, вперемешку с эхом выстрелов, гремевших где-то вдалеке.
25 июня. 1941 год.
— Готовьте госпиталь! Срочно! Освобождайте места. Соловьева вон с койки, залежался!
В части поднялась суматоха, Олег поднимал бойцов. Поездка на фронт отложилась, на путях немецкие самолёты нанесли удар по пассажирскому составу. Сердце кольнуло.
— Ребят, смотрите! — один из бойцов старательно показывал на покачивающиеся на ветру деревья.
Тугие красные ягоды гроздьями сыпались на грязную растоптанную землю. Олег подошёл к пожелтевшей маленькой рябине и смотрел на алые бусинки, которые с глухим стуком падали на землю, на плечи, мягко ударяли по лицу и скатывались вниз.
— Как плачет… И ягод не осталось… — тихо вымолвил солдат за спиной Олега. Сержант промолчал, молча наблюдая за красным рябиновым дождём.
А к вечеру настоящий дождь ливнем окатил округу и военный госпиталь. В маленькое оконце стучались маленькие капли, тонкой бороздой разъезжаясь по стеклу.
— Ниночка! Ты только держись… Только держись. У меня же никого больше нет, кроме вас с Максимкой… Пожалуйста, дыши!
Шёпот Олега перешёл на хрип. Он целовал тонкие бледные пальцы холодных рук, едва покачиваясь на старом скрипучем стуле. Нина не подавала никаких признаков жизни, а израненное тело пластом лежало на серых испачканных простынях.
— Раны несовместимы с жизнью. Прости, Олег. Сделали всё, что смогли. Прости…
Звон в ушах мешал мыслить. В голове ещё звучал последний смех Ниночки и голос Максимки.
«Папа, а почему ты не едешь с нами?».
Рука опустилась в карман и коснулась холодной серёжки.
«Не едешь с нами… Не едешь с нами… С нами…».
Пальцы с силой сжали тонкое украшение, и остриё серёжки глубоко впилось в грубую кожу.
Дождь всё так же нещадно лил, не прекращая, а оголённая чёрная ветка рябины тоскливо царапала стекло, за которым высокая фигура дрожащими руками прижимала к себе женские вещи и маленького мишку с одной зелёной блестящей пуговкой, вместо глаза.
16 февраля. 1943 год.
Молодой немец что-то жалобно кричал хмурым дознавателям.
— Олежка, красивые-то какие! Прямо как рябиновые гроздья!
Маленький сынишка ещё спал, но чемоданы были уже собраны и небольшой кучкой стояли возле порога военной квартиры. Алые капли бусин небольшого блестящего украшения стали последним подарком для молодой жены перед отправлением к родным. Граница близко, и оставаться было опасно.
— Ниночка, нам пора.
В тот тучный тёмный вечер с запахом скошенной травы и послегрозового воздуха они молча шли к поезду. Где-то за деревьями раздавался звук играющей гармони, и в тусклом свете ламп кружились сгорбленные тени. Последняя радость перед войной, после которой все разъедутся по разные стороны… Одни на фронт, а другие подальше от этих мест.
— Олег… Пожалуйста, пиши, — Нина сжала руку полусонного сына, который ещё не понимал, что происходит.
— Обещаю.
Он вздохнул и с силой прижал к себе жену, вдыхая аромат её волнистых густых волос. Он дышал этим запахом снова и снова, словно пытаясь запомнить. Словно в последний раз.
— Папа, почему ты не едешь с нами? — тоненьким заспанным голосом спросил Максим.
— У папы работа, Максимка. Нельзя. Не переживай, я скоро за вами приеду. Бабушка уже вас ждёт.
— Я не хочу к бабушке!
— Но ты же любишь её пирожки? А молоко? Любишь молоко?
Максимка улыбнулся, стеснительно опуская густые ресницы.
— Люблю…
— Ну вот! Там много молока! И пирожки вкусные… Горячие.
Олег нагнулся и ласково потрепал сына по голове. Нина, закусив губу, теребила новые бусы и сдерживала накатывающуюся истерику. Глаза предательски поблёскивали, но ради сына надо было сдержаться, и она старательно натягивала улыбку.
Молодой сержант ласково погладил жену по щеке и коснулся красных серёжек, подаренных им вместе с бусами.
— Ниночка, всё будет хорошо. Ты, главное, верь, а подарок не теряй. Вспоминай обо мне и не забывай. Это всё ненадолго, мы справимся, у нас сильная армия. Максимку не распускай. Ты же знаешь мальчишек деревенских, мигом втянут его куда-нибудь. Приеду, а у меня сын — хулиган.
Нина рассмеялась, что-то представляя в милой кудрявой головке. Олег улыбнулся и поцеловал жену в лоб.
— Ну всё. Как приедешь, телеграмму отправь. Адрес я тебе дал, вслед напишу.
Олег аккуратно поднял по большим железным ступеням жену и сына. Поезд пыхнул большими серыми клубами дыма и медленно двинулся в путь.
Под ногой Олега что-то хрустнуло, и он отступил, поднимая маленькую красную серёжку, которая напоминала алую ягодку поспевшей рябины.
— Ну вот, потеряла… — шепнул Олег, бережно пряча сережку в карман.
Далёкая гармонь замолчала, и только шум верхушек тонких берёз раздавался в темноте, вперемешку с эхом выстрелов, гремевших где-то вдалеке.
25 июня. 1941 год.
— Готовьте госпиталь! Срочно! Освобождайте места. Соловьева вон с койки, залежался!
В части поднялась суматоха, Олег поднимал бойцов. Поездка на фронт отложилась, на путях немецкие самолёты нанесли удар по пассажирскому составу. Сердце кольнуло.
— Ребят, смотрите! — один из бойцов старательно показывал на покачивающиеся на ветру деревья.
Тугие красные ягоды гроздьями сыпались на грязную растоптанную землю. Олег подошёл к пожелтевшей маленькой рябине и смотрел на алые бусинки, которые с глухим стуком падали на землю, на плечи, мягко ударяли по лицу и скатывались вниз.
— Как плачет… И ягод не осталось… — тихо вымолвил солдат за спиной Олега. Сержант промолчал, молча наблюдая за красным рябиновым дождём.
А к вечеру настоящий дождь ливнем окатил округу и военный госпиталь. В маленькое оконце стучались маленькие капли, тонкой бороздой разъезжаясь по стеклу.
— Ниночка! Ты только держись… Только держись. У меня же никого больше нет, кроме вас с Максимкой… Пожалуйста, дыши!
Шёпот Олега перешёл на хрип. Он целовал тонкие бледные пальцы холодных рук, едва покачиваясь на старом скрипучем стуле. Нина не подавала никаких признаков жизни, а израненное тело пластом лежало на серых испачканных простынях.
— Раны несовместимы с жизнью. Прости, Олег. Сделали всё, что смогли. Прости…
Звон в ушах мешал мыслить. В голове ещё звучал последний смех Ниночки и голос Максимки.
«Папа, а почему ты не едешь с нами?».
Рука опустилась в карман и коснулась холодной серёжки.
«Не едешь с нами… Не едешь с нами… С нами…».
Пальцы с силой сжали тонкое украшение, и остриё серёжки глубоко впилось в грубую кожу.
Дождь всё так же нещадно лил, не прекращая, а оголённая чёрная ветка рябины тоскливо царапала стекло, за которым высокая фигура дрожащими руками прижимала к себе женские вещи и маленького мишку с одной зелёной блестящей пуговкой, вместо глаза.
16 февраля. 1943 год.
Молодой немец что-то жалобно кричал хмурым дознавателям.
Страница 1 из 3
