Рыжая и прекрасная

— Ты же меня бросил, козел! Как и он. Просто взял и свалил молча, как будто бы так и надо. Как будто бы это нормально. Почти целый год колупал мозги, а в итоге свалил на каникулы по европам! И вообще, тебе, по-моему, насрать на меня. Глубоко. Всегда так было. Я вокруг тебя, как собачка на задних лапках, прыгала, в рот тебе заглядывала, слушала, а ты… А ты со мной, как с Эсси. Она вон умерла, а ты, поди, и не в курсе! Куда ты прёшься?!

Виктор открыл калитку и нет, не выкатился на лед, просто вышел. В носках. Видимо, без коньков был. Долго же он в таких условиях за Милкой гоняться будет, а без боя она не дастся. Мы — коты учёные!

Только вот убегать она почему-то не стала, а прижала к губам ладонь и разревелась от злости на всё на свете: на Никифорова и его ублюдскую улыбку, на орущего Якова, на свалившего в закат папашу, на мать, впахивавшую на трёх работах, на преподшу, которая отказывалась зачёт ставить.

— Тише. Не реви ж ты, господи.

А обнимался он все также мягко, тепло, привычно. Сколько раз она так с ним обнималась? Да миллион, наверное. Больше даже.

— Я же только благодаря тебе одной, глупенькой, этот год пережил. Ты же такая прекрасная. И рыжая. Ты не видишь, что ли? Я же столько раз тебе говорил.

— Чего?

— Рыжая и прекрасная, говорю.

— Да нет же. Что с тобой было?

И слёз как не бывало. А Милу традиционно легко отвлечь. Хотя нет лучшего мастера отвлечения, чем Никифоров — признанный факт. Чему, собственно, удивляться.

— Юношеский кризис, наверное? Плохо мне было. Уставал я. А ты была рядом со своими словечками, вопросами, мыслями. Ты очень помогла. Ты для меня практически семьёй стала. Сестрёнкой.

А с сёстрами не спят.

У кого что болит…

— Дурак.

— Ага.

— А я подстриглась!

И правда, медленно, но верно подрезавшиеся с выпускного медно-красные локоны после ФГП укоротились до плеч.

— Я тоже, — а то Милка слепая и не видит.

— Так я ещё и затылок выбрила. Кельтский узор. Красиво?!

Вывернулась у него в руках, задрала свободно болтавшиеся волосы, обнажая выбритые полоски и крестики.

— Ну да-а. Но я на такое не готов.

— Трус.

— Мир?

— Дружба. Жвачка. Но именно что дружба, понял? Сгрёб свои культи к себе.

— Да.

И надо же, как счастливо улыбается, словно младенец, словно Ведякина, когда хоккеиста своего видит. Фу.

От проигрыша гагаринской «Кукушки» на рингтоне Мила подскочила и перевернула коробку с крылышками. Остывшими. Нет, ну точно дядя Яша чует.

И традиционно, помяни черта белобрысого.

— Это пиздец, — траурно зашептали ей в ухо из динамика айфона. — Почему ты не остановила меня? Ну почему? Юри придумал, что неплохо будет летом взять её в Хасецу. Ты представляешь, что там будет? Что ты молчишь?

— Витька, как четверной тулуп прыгать?

— Какой, нахер, тулуп?!

У Милы был старший брат. Наставник. Чемпион мира. Национальный герой. Ну и всякое такое.

И Мила любила его просто до безобразия.