Рыжая и прекрасная

— Витька, ты раздвоиться собрался, — скептически выгнул брови Румянцев, с интересом поглядывая на замершую мраморным изваянием Милу. — Дядя Яша тебя мордой по льду прокатит, если ты на тренировках будешь отсыпаться в уголке.

— Это уже не твоя забота. Нет, серьёзно, Никита Денисович, мне нужна работа, вот прям очень-очень-очень сильно нужна.

— Не дай боже, ты себя загонишь, а я потом у дядь Яши на ковре топтаться буду. Больше от меня такой помощи не дождёшься, понял, Никифоров?

— Понял. Не дрейфь. Мы бывалые, — Виктор расплылся в такой улыбке, что липкий февральский снег-морось принялся таять уже в метре над землей.

— Кину твои контакты их кадровикам с рекомендацией. А там пригласят-не пригласят, ко мне претензий нет.

— Никаких, — согласно заболтал головой Виктор. — Спасибо, Ник.

— На спасибо далеко не уедешь. Будешь мне летом с шоу помогать. Всё, удачи. И от девушки бы отцепился, маньяк. Пока, Бабичева, — Румянцев махнул рукой на прощание и заскользил по ступенькам крыльца. Именно заскользил. Вероятность убиться на входе в спорткомплекс была куда выше, чем подохнуть от нагрузок на тренировках.

— Сам ты маньяк! — крикнул ему вдогонку Виктор, но запястье Милы всё равно не отпустил, только теперь соизволил, наконец, повернуться к ней лицом. — Привет.

Мила, промычав что-то вопросительно-удивлённо-согласное, кивнула.

— Я тебя уже две недели выловить не могу и поблагодарить.

— За что?

— За тот случай на чемпионате.

— Э, вопрос тот же.

— Неважно. Я жутко есть хочу. Ты торопишься? Может, кофе?

Вообще-то, Мила торопилась. Её ждали соседки по комнате, уборка в этой же комнате и готовила на этой неделе она, но отказывать Виктору Никифорову было не с руки. Она только кивнула, не успев ничего сказать, а он уже довольно рассмеялся и поволок её за собой, на ходу вслух размышляя о том, как далеко тащиться до ближайшей кофейни и как он любит ореховый мокаччино.

Что Мила могла бы сказать и вспомнить о том февральском вечере?

Ну, ореховый мокаччино — херь, ориентированная на любителей шоколада с орешками. Мила шоколад с орешками терпеть не могла.

А вот карамельный капучино — это вещь, восхитительно прекрасная, обворожительно калорийная, требующая после себя час на беговой дорожке; вещь, за которую Мила была готова отдать почку, селезёнку и желчный. Как органы, без которых жизнь теоретически возможна.

Виктор с термином «диалог» был знаком очень поверхностно, поэтому собеседника зачастую игнорировал и болтал обо всём и ни о чём для себя.

Еще Мила могла сказать то, что и сказала, глянув на время на дисплее потрёпанной розовой моторолы:

— Чёрт.

— М? — Виктор топтался рядом, запихивая в рюкзак пакет с прикупленными булками.

Куда ему столько?! Да, Мила завидовала. И не скрывала этого.

— Я не успею, — почти плачуще протянула она, прикидывая, что даже если маршрутка подойдет к остановке вот прям сию секунду и водитель будет гнать сотку в час, то не сможет доставить одну глупую Бабичеву к общежитию хотя бы за минутку до наступления комендантского часа. — Общага закрывается через полчаса.

— Оу, а я и забыл, что у нас суворовские порядки, — Виктор пощёлкал языком, потирая подбородок, и пару раз качнулся с носка на пятку. — А кто на вахте? Может, получится договориться? Или есть знакомые с первого этажа? Откроют окно, я подсажу. Я так часто делал, когда еще сам общажным был.

— И без вашей помощи бы залезла, — проворчала Мила. — И залезала. Пока они осенью камеры по периметру не попривинчивали. Теперь такой трюк вообще не катит, а спалят, так впаяют выговор и тебе, и тому, кто сжалился и окно открыл. Ещё и отработки. Думаешь, давно я рамы не мыла и полы в душевой не драила?

— Же-есть, — Виктор воззрился на нее, как на космическое чудовище. — Полы в душевой?

Мила, печально вздохнув, кивнула. Жесть, да при том ещё какая.

— И что, совсем не к кому поехать?

Не к кому. Разве что на вокзал. Он, слава богу, круглосуточный.

— Ну, тогда поехали ко мне. Не будешь же на улице ночевать.

Поехали куда?!

Сперва Мила моргнула очень медленно, буквально почувствовала, как сцепились и расцепились ресницы, а потом захлопала ими часто-часто, пытаясь осознать поступившее предложение и свои эмоции по этому поводу.

— Я не буду с тобой спать.

Никифоров открыл было рот, но тут же его захлопнул и даже сделал шаг назад, неловко прижав руки к груди. До Милы постепенно дошли все сказанные слова по отдельности и оформились в мысль, которая оказалась выраженной вообще не так. Дыхание сперло, щеки, поди ж ты, сравнялись цветом с торчавшими из-под шапки косичками.

— Нет-нет, — залепетала она, размахивая руками с зажатыми в них кистями разноцветного шарфа. — Ты не так понял! Я не так сказала! В смысле, я на одной кровати с тобой спать не буду!

— А так что ли будешь? — грохнул Никифоров, а потом нахально заржал и принялся подметать длиннющей серебряной косой тротуар, сложившись пополам и уронив в снег рюкзак. — А если я не захочу? Силой возьмешь? Тебе-то ничего, а меня же посадят и разбираться никто не станет!

— Придурок!