Фандом: Yuri on Ice. У Милы был старший брат. Наставник. Чемпион мира. Национальный герой. Ну и всякое такое.
35 мин, 36 сек 20326
— Да ладно! Не будешь ты со мной спать! На диване будешь спать, а я у себя в спальне за стеной и закрытой дверью.
И вот так Мила впервые оказалась на восьмом этаже сколько-то-там-этажки с окнами на Мойку, была чинно обнюхана черной здоровенной пуделихой, которую Виктор гордо представил Эсси сокращенно от Эспрессо и доверительно сообщил, что с боем отжал собаку у матери, потому что та его больше любит. Мать или собака? Мила так и не поняла.
На поздний ужин ей тогда пытались предложить купленные в кофейне булки, но Мила собрала волю в кулак, припомнила, куда косила стрелка на весах, и отказалась. И ему жрать на ночь не дала, зато потребовала себе чистое полотенце, чистую сменную одежду и спальное место. Сама, конечно, поражалась своей наглости, но Виктор-то и возмущаться толком не пытался, только смеялся и языком трепал. Спроси кто Милу, о чём, ответила бы она навряд ли. Потому что не слушала она его, а только смотрела. Пялилась беззастенчиво. Смотрела, как он, жмурясь, продирался через колтуны в текучем серебре волос; запрокинув голову и весь вытянувшись, привстав на носочки так, что футболка натянулась и очертила твердую (наверное) грудь, межрёберные впадинки и плоский живот, плёл новую косу.
Смотрела-смотрела-смотрела и не заметила, как в руки ей впихнули свежее лазурное полотенце, а саму втолкнули в ванную, и уже там она долго изучала собственное отражение, которое ничего примечательно прекрасного не демонстрировало: рыжее лохматое чудище, мешки под глазами в цвет самих глаз, верхняя губа тонюсенькая-тонюсенькая по сравнению с безразмерной нижней, из-за чего на лице вечное выражение тупой обиды, да ещё и прыщ над бровью выскочил. Страшная, одним словом. Страшная.
А вот, однако же, стоит в ванной Виктора Никифорова. Виктор Никифоров заплатил за её кофе. Собирается спать в зале Виктора Никифорова на диване Виктора Никифорова в одежде Виктора Никифорова.
— Ахуеть, — тихо-тихо прошептала Мила, присев на бортик ванной и уронив полотенце на коврик.
Тут же в ужасе подорвалась, когда в дверь постучали и напомнили, что она вещи взять забыла. Виктор их на диване оставил, а сам сейчас придёт — Эсси нужно на ночь вывести погулять.
Дождавшись, когда хлопнет входная дверь, Мила молнией метнулась за оставленными шмотками, удовлетворенно отметила, что диван Никифоров ей уже застелил. Со сверхзвуковой скоростью прополоскала волосы, не разобрав чем — шампунем или просто жидким мылом, и до того, как Виктор вернулся с собакой, погасила везде свет и, прям как была с мокрой головой, плюхнулась под одеяло. Пересекаться с ним опять было страшно. Глупо, но страшно.
А потом, когда и Виктор затих в своей спальне, она полночи просто просидела, натянув выделенную футболку на нос и вдыхая запах порошковой свежести. Пуделиха, лежа под батареей, сверкала на Милу отсветами редких проезжавших мимо машин в карих глазах и будто бы смеялась.
Дура, ты, Милка.
Ду-ура.
А кто-то спорит, что ли?
Следующим утром Мила растолкала Виктора, что б он дверь за ней закрыл, потому что ей в школу нужно было ехать через общагу, ибо ни тетрадей, ни учебников с собой не было, а пропускать нельзя — по мозгам надают.
И опять откровенно на него залипала. Он со сна помятый, тёплый, лохматый, с ореолом ёлочного дождика вокруг худого скуластого лица стоял, привалившись к стене прихожки, обхватив себя обманчиво хрупкими руками, зябко потирал ногу о ногу и ждал, пока Мила зашнурует кроссовки.
Что-то говорил. Определенно что-то говорил, но Мила опять не слушала.
— Увидимся, — мягкий спокойный голос догнал её уже на лестнице.
— Ага, — машинально ответила она, как отвечала половину прошлого вечера и всё сегодняшнее утро.
Что ж, Бабичева, наверное, теперь Виктор тоже будет думать, что ты недалекая идиотка со словарным запасом этой страшной бабищи Ильфа и Петрова. Как ж её там звали?
Ой, да неважно.
Черт! Она в этом районе не была никогда! А как ехать-то?
Соблазн вернуться и попросить Никифорова проводить хотя бы до остановки или ближайшей станции метро был велик, но Мила проявила недюжинную силу воли, вооружилась святым принципом «язык до Киева доведёт» и отправилась приставать к прохожим. А то что она? Совсем беспомощная, что ли? Нифига подобного!
Весь следующий день Мила болталась где-то на границе яви и пространство осознавала весьма смутно, строки учебника сливались в одно черное размытое месиво, а ручка выводила в тетрадке ровный нитевидный путь Милиной самооценки, редко взбрыкивающий кардиограммным всплеском.
Потому что Никифоров этот — птица неизвестного полёта и странен порядочно. Зачем он потащил Милу в кафе? Зачем оставил ночевать у себя? Зачем так много чего-то ей рассказывал? Благодарил за что? За те двадцать минут в раздевалке, когда она не знала, куда себя деть и что ему сказать, и поэтому болтала о Светке Ведякиной, и её тройном лутце, и зеленых ногтях заодно?
Много чести как-то.
А теперь что будет?
Типа ничего не было?
Опомнись, Бабичева, ничего так-то и не было!
Ну да.
И вот так Мила впервые оказалась на восьмом этаже сколько-то-там-этажки с окнами на Мойку, была чинно обнюхана черной здоровенной пуделихой, которую Виктор гордо представил Эсси сокращенно от Эспрессо и доверительно сообщил, что с боем отжал собаку у матери, потому что та его больше любит. Мать или собака? Мила так и не поняла.
На поздний ужин ей тогда пытались предложить купленные в кофейне булки, но Мила собрала волю в кулак, припомнила, куда косила стрелка на весах, и отказалась. И ему жрать на ночь не дала, зато потребовала себе чистое полотенце, чистую сменную одежду и спальное место. Сама, конечно, поражалась своей наглости, но Виктор-то и возмущаться толком не пытался, только смеялся и языком трепал. Спроси кто Милу, о чём, ответила бы она навряд ли. Потому что не слушала она его, а только смотрела. Пялилась беззастенчиво. Смотрела, как он, жмурясь, продирался через колтуны в текучем серебре волос; запрокинув голову и весь вытянувшись, привстав на носочки так, что футболка натянулась и очертила твердую (наверное) грудь, межрёберные впадинки и плоский живот, плёл новую косу.
Смотрела-смотрела-смотрела и не заметила, как в руки ей впихнули свежее лазурное полотенце, а саму втолкнули в ванную, и уже там она долго изучала собственное отражение, которое ничего примечательно прекрасного не демонстрировало: рыжее лохматое чудище, мешки под глазами в цвет самих глаз, верхняя губа тонюсенькая-тонюсенькая по сравнению с безразмерной нижней, из-за чего на лице вечное выражение тупой обиды, да ещё и прыщ над бровью выскочил. Страшная, одним словом. Страшная.
А вот, однако же, стоит в ванной Виктора Никифорова. Виктор Никифоров заплатил за её кофе. Собирается спать в зале Виктора Никифорова на диване Виктора Никифорова в одежде Виктора Никифорова.
— Ахуеть, — тихо-тихо прошептала Мила, присев на бортик ванной и уронив полотенце на коврик.
Тут же в ужасе подорвалась, когда в дверь постучали и напомнили, что она вещи взять забыла. Виктор их на диване оставил, а сам сейчас придёт — Эсси нужно на ночь вывести погулять.
Дождавшись, когда хлопнет входная дверь, Мила молнией метнулась за оставленными шмотками, удовлетворенно отметила, что диван Никифоров ей уже застелил. Со сверхзвуковой скоростью прополоскала волосы, не разобрав чем — шампунем или просто жидким мылом, и до того, как Виктор вернулся с собакой, погасила везде свет и, прям как была с мокрой головой, плюхнулась под одеяло. Пересекаться с ним опять было страшно. Глупо, но страшно.
А потом, когда и Виктор затих в своей спальне, она полночи просто просидела, натянув выделенную футболку на нос и вдыхая запах порошковой свежести. Пуделиха, лежа под батареей, сверкала на Милу отсветами редких проезжавших мимо машин в карих глазах и будто бы смеялась.
Дура, ты, Милка.
Ду-ура.
А кто-то спорит, что ли?
Следующим утром Мила растолкала Виктора, что б он дверь за ней закрыл, потому что ей в школу нужно было ехать через общагу, ибо ни тетрадей, ни учебников с собой не было, а пропускать нельзя — по мозгам надают.
И опять откровенно на него залипала. Он со сна помятый, тёплый, лохматый, с ореолом ёлочного дождика вокруг худого скуластого лица стоял, привалившись к стене прихожки, обхватив себя обманчиво хрупкими руками, зябко потирал ногу о ногу и ждал, пока Мила зашнурует кроссовки.
Что-то говорил. Определенно что-то говорил, но Мила опять не слушала.
— Увидимся, — мягкий спокойный голос догнал её уже на лестнице.
— Ага, — машинально ответила она, как отвечала половину прошлого вечера и всё сегодняшнее утро.
Что ж, Бабичева, наверное, теперь Виктор тоже будет думать, что ты недалекая идиотка со словарным запасом этой страшной бабищи Ильфа и Петрова. Как ж её там звали?
Ой, да неважно.
Черт! Она в этом районе не была никогда! А как ехать-то?
Соблазн вернуться и попросить Никифорова проводить хотя бы до остановки или ближайшей станции метро был велик, но Мила проявила недюжинную силу воли, вооружилась святым принципом «язык до Киева доведёт» и отправилась приставать к прохожим. А то что она? Совсем беспомощная, что ли? Нифига подобного!
Весь следующий день Мила болталась где-то на границе яви и пространство осознавала весьма смутно, строки учебника сливались в одно черное размытое месиво, а ручка выводила в тетрадке ровный нитевидный путь Милиной самооценки, редко взбрыкивающий кардиограммным всплеском.
Потому что Никифоров этот — птица неизвестного полёта и странен порядочно. Зачем он потащил Милу в кафе? Зачем оставил ночевать у себя? Зачем так много чего-то ей рассказывал? Благодарил за что? За те двадцать минут в раздевалке, когда она не знала, куда себя деть и что ему сказать, и поэтому болтала о Светке Ведякиной, и её тройном лутце, и зеленых ногтях заодно?
Много чести как-то.
А теперь что будет?
Типа ничего не было?
Опомнись, Бабичева, ничего так-то и не было!
Ну да.
Страница 5 из 10
