Так получилось, что с подругой у Ицика Шрайнера не заладилось — как всегда, на почве безденежья, и пришлось срочно подыскивать крышу над головой. По той же причине — недорогую. Помыкавшись вдоволь по маклерским конторам и почти отчаявшись, Ицик набрел на однокомнатную квартирку в мансарде двухсемейного дома на самом отшибе. Не хоромы, но внизу — глухонемая хозяйка, на кухне кое-какая мебель — буфет, газовая плита, стол, два стула из ольхи, в спальне шкаф и кровать. Старые, но не ломаные, приличные. Цена смехотворная. Под окном — скамейка и куст белой герани, воздушный, взбитый, точно крем на бисквитном пирожном.
9 мин, 57 сек 233
Деньги на новую куртку он выпросил у родителей. Стыдно, пришлось оболгать ни в чем не повинную подругу — мол, обиделась и порезала ножницами рукава. Одежду теперь развешивал на спинке кровати — в ногах, а в изголовье ставил дипломат с книгами. Кухню Ицик и его маленькие черные соседи делили на равных. Завтракали вместе, за одним столом. Вернее, Ицик сидел за столом, а они — на столе. Тараканы рылись в мусорном ведре. Нежились в теплом перегное. Падали с полок, глухо стукаясь об эмалированную, в грязных потеках раковину. Любопытные насекомые только в холодильник не забирались — и то потому, что поживиться там было нечем. Ицик не покупал скоропортящихся продуктов, только хлеб, фрукты и овощи, выбирая переспелые, с гнильцой. Прелая фруктовая мякоть чем-то напоминала ему хвощево-плауновый рай ночных грез. Горько-сладкий, янтарный воздух. Испарения тропических болот, вязкие и тяжелые, дурманящие ум. Долгие беседы с Олли о вечности и космосе. Тараканий помет на плите, на стульях, в буфете. Ицик забыл, когда последний раз убирался в квартире, хотя бы подметал пол. Да и не чувствовал он больше такой потребности.
Неуловимо, как меняет направление морской бриз — только что надувал паруса, и вот они уже висят блеклыми тряпками, — поменялись привычки и вкусы. В студенческом кафе Ицик не садился больше на терраске, где так свежо и заманчиво плескалась небесная синь, что хоть наливай ее в миску и ешь вместе с овсяными хлопьями. Теперь его влекла кухня: ароматы горелого масла, жареной картошки, мяса, кислой капусты и лопнувших на солнце абрикосов. Взгляд его больше не тянулся ввысь, а припадал к земле, словно гончий пес, вынюхивающий каждую козявку. С любой ползучей тварью Ицик ощущал странное духовное родство и при этом на собратьев умудрялся глядеть свысока. Все, что когда-то нравилось: загорелые ножки в легком флере шелковых платьиц, мягкие предплечья — теперь отвращало. Девичьи руки казались безобразно рыхлыми, бесцветными и вялыми, глаза — выпученными, разговоры пустыми, одежда грубой, как труха, и безобразно воняла парфюмом. Людишки.
Промелькнуло лето, за ним — короткая осень. Куст герани под окном поседел и скорчился, побитый жестоким ливнем. Вставать по утрам стало зябко. Из неплотно прикрытой форточки тянуло сквозняком. Тапочки все время терялись, и отвыкшие от холода ступни сводило судорогой от прикосновения к линолеуму, поэтому Ицик положил у кровати подаренный хозяйкой коврик. Пушистый, с длинным ворсом, похожий на весеннюю лужайку в цвету. Этот коврик его и сгубил.
Тараканы, видимо, тоже мерзли, особенно молодые — незакаленные, только вылупившиеся из белых овальных яиц. Некоторые, самые непугливые, по ночам грелись в синтетической траве, а перед рассветом — по приказу Олли — уползали прочь. И вот, случилось так, что один заспался на краю лужайки, укрытый густым ворсом, и громко хрустнул его хитиновый панцирь под босой ногой Ицика. Треск, пустой хлопок, словно консервную банку раздавили.
Ицик, сам еще сонный, испуганно вскрикнул. Тут же отдернул ступню, но было поздно.
— Я не хотел! Я случайно! Он сам… ведь я же просил… это моя территория…
Дверца шкафа широко распахнулась, и оттуда хлынула черная река, живая и блестящая. Захлестнула, сбила с ног, впилась в лицо и шею тысячей раскаленных лезвий, игл и крючков.
Ицика Шрайнера хватились не скоро. Последние пару месяцев он чурался друзей, прогуливал институт, и вообще одному Богу известно, где и почему его носило. Первой забила тревогу подруга. Видно, любила, хоть и безденежного. Поискали здесь и там, наведались в съемную квартирку. Дверь оказалась замкнутой изнутри, но, к счастью, у хозяйки нашелся запасной ключ. Когда открыли — чуть не свалились в обморок: и подруга злосчастного студента, и глухая старуха, и двое полицейских. Вонь — невыносимая, страшная. Грязь. Всюду тараканы. От самого Ицика ни клочка, ни косточки не осталось. Только куртка, тетрадка по матанализу, да на кухне — кофейник, пара ложек и другие человеческие игрушки.
Неуловимо, как меняет направление морской бриз — только что надувал паруса, и вот они уже висят блеклыми тряпками, — поменялись привычки и вкусы. В студенческом кафе Ицик не садился больше на терраске, где так свежо и заманчиво плескалась небесная синь, что хоть наливай ее в миску и ешь вместе с овсяными хлопьями. Теперь его влекла кухня: ароматы горелого масла, жареной картошки, мяса, кислой капусты и лопнувших на солнце абрикосов. Взгляд его больше не тянулся ввысь, а припадал к земле, словно гончий пес, вынюхивающий каждую козявку. С любой ползучей тварью Ицик ощущал странное духовное родство и при этом на собратьев умудрялся глядеть свысока. Все, что когда-то нравилось: загорелые ножки в легком флере шелковых платьиц, мягкие предплечья — теперь отвращало. Девичьи руки казались безобразно рыхлыми, бесцветными и вялыми, глаза — выпученными, разговоры пустыми, одежда грубой, как труха, и безобразно воняла парфюмом. Людишки.
Промелькнуло лето, за ним — короткая осень. Куст герани под окном поседел и скорчился, побитый жестоким ливнем. Вставать по утрам стало зябко. Из неплотно прикрытой форточки тянуло сквозняком. Тапочки все время терялись, и отвыкшие от холода ступни сводило судорогой от прикосновения к линолеуму, поэтому Ицик положил у кровати подаренный хозяйкой коврик. Пушистый, с длинным ворсом, похожий на весеннюю лужайку в цвету. Этот коврик его и сгубил.
Тараканы, видимо, тоже мерзли, особенно молодые — незакаленные, только вылупившиеся из белых овальных яиц. Некоторые, самые непугливые, по ночам грелись в синтетической траве, а перед рассветом — по приказу Олли — уползали прочь. И вот, случилось так, что один заспался на краю лужайки, укрытый густым ворсом, и громко хрустнул его хитиновый панцирь под босой ногой Ицика. Треск, пустой хлопок, словно консервную банку раздавили.
Ицик, сам еще сонный, испуганно вскрикнул. Тут же отдернул ступню, но было поздно.
— Я не хотел! Я случайно! Он сам… ведь я же просил… это моя территория…
Дверца шкафа широко распахнулась, и оттуда хлынула черная река, живая и блестящая. Захлестнула, сбила с ног, впилась в лицо и шею тысячей раскаленных лезвий, игл и крючков.
Ицика Шрайнера хватились не скоро. Последние пару месяцев он чурался друзей, прогуливал институт, и вообще одному Богу известно, где и почему его носило. Первой забила тревогу подруга. Видно, любила, хоть и безденежного. Поискали здесь и там, наведались в съемную квартирку. Дверь оказалась замкнутой изнутри, но, к счастью, у хозяйки нашелся запасной ключ. Когда открыли — чуть не свалились в обморок: и подруга злосчастного студента, и глухая старуха, и двое полицейских. Вонь — невыносимая, страшная. Грязь. Всюду тараканы. От самого Ицика ни клочка, ни косточки не осталось. Только куртка, тетрадка по матанализу, да на кухне — кофейник, пара ложек и другие человеческие игрушки.
Страница 3 из 3
