Фандом: Дозоры Лукьяненко. Жизнь Антона после разрыва с Завулоном.
26 мин, 20 сек 17950
И когда бег становится невыносимым, а лапки вот-вот попадут под жернова вертящегося механизма, он говорит Гесеру, что нуждается в неделе. Гесер не задает вопросов. Даже тогда, в первый раз, когда его бывший ученик пришел к нему с подобным, он спросил лишь, поможет ли это, и просил давать о себе знать каждые два дня.
Сообщать, что жив.
Когда Городецкий спустя неделю вернулся, он выглядел словно бы лучше, свежее.
А потом Пресветлый просканировал его внимательнее и заметил следы Авиценны и очень искусно выполненную Паранджу.
Виртуозная работа Высшего мага. Можно гордиться учеником.
Гесер сжимает зубы, но ничего не говорит, понимая бесполезность будущих и не произнесенных слов.
Он отпускает Антона, сообщив всем, будто отправил дозорного по одному важному и секретному делу.
Городецкий же, выставив на квартиру защиту, приходит и напивается до пляшущих в глазах трубок Мерлина.
Потому что пустота, которая нет-нет, да и проявляется — посреди не договоренной фразы, во время полового акта с очередной безымянной женщиной, ночью, в обрывке неясного сна, таящего в себе душные воспоминания, требует выхода.
И сейчас можно снять заслоны. Никто не смотрит. Не перед кем притворяться.
Он пьет, ощущая, как периодически бешено вертящиеся в голове мысли то тонут, то выныривают на поверхность. Перед глазами, сменяя друг друга, встают воспоминания прошлой жизни с Артуром и совсем недавние встречи, во время которых, особенно в моменты опасности, он, словно животное, которое освежевали, ощущает обнаженной, кровоточащей плотью, лишенной кожи, внимательный и пристальный взгляд Всетемнейшего. Задумчивый, будто решающий для себя какую-то дилемму. Он помнит этот взгляд — так Завулон смотрел тогда, когда все только начиналось, то скрывая свой интерес, то ненавязчиво давая понять, что — да, ты, Светлый, умеешь удивлять, а значит… притягиваешь.
Но Антон отворачивается. Отстраняется, закрывается стеной недоверия и отрицания, предполагая, будто выдает желаемое за действительное.
Потому что иначе он окончательно сойдет с ума.
Даже после всего, что было, тоненький голосок внутри ведет с ним торги.
«А почему бы не попытаться?»
«Все станет, как прежде».
«Исчезнет пустота. Лучше принять хоть что-то, чем остаться ни с чем».
Он трясет головой, потому что в ушах оглушающе звучит тихий и бесстрастный голос:
«Однажды кто-то полюбит тебя, Антоша».
Глоток, еще один и еще. Водка горькая и жгучая. В самый раз.
Реальность расплывается, шаги и разговоры соседей затихают. Вместо них в голове взрывается хриплый шепот и звук поцелуев. Не безликих, призванных забить в нем то, что происходит сейчас.
А тех, прежних.
В нем снова поднимается бессильный гнев. Он, кусая губы, касается себя. Злые, пьяные слезы туманят и без того размытую реальность, и он, закрывая глаза, видит лицо Артура, ощущает его прикосновения на теле.
Внизу живота скручивается огненной, жгучей спиралью почти болезненное наслаждение.
Он жестко сжимает себя, ни на секунду, не давая себе возможности осознать, что же сейчас происходит. Какого черта вообще творит.
Нет. Он не в порядке.
Но скоро… уже скоро…
Первые одиннадцать месяцев.
Когда люди живут вместе, состоят в отношениях, они связаны, ведь эта связь позволяет удовлетворять потребности друг друга.
Друг в друге.
Но в их отношениях эта потребность была лишь у Антона. Завулон милостиво позволял любить себя, воспринимая как данность теплый свет, которым окружил его Городецкий.
Тьме неуютно, когда ее пытаются разбавить светом. Она погибает при этом.
И чтобы выжить — уходит.
Потребность Антона заполнила собой все пространство его мира, не оставляя места здоровой любви.
А какая она — здоровая? Холодная и спокойная, теплеющая лишь в черноте ночи под покровом льнущих друг к другу тел?
Как же самонадеянно и смешно было думать, будто он все забыл и перелистнул даже не страницу — сотни страниц огромного фолианта — одним лишь мизинцем. Резко и сразу.
Ай да герой!
Время все идет, и Антон ощущает, словно что-то вымывается в нем. Каждый день его становится все меньше, хотя, после ухода Артура, от него и так осталась лишь малость.
А теперь и она мельчала.
Все вокруг кажется лишенным смысла. Даже внуки и правнуки, приходящие к нему, вызывают глухую боль.
Надя с Кешей не понимают, во что ввязались.
Их старшей дочери сейчас сорок пять лет. Надя всегда общается с ней, перед этим наложив на себя заклинание, «состарив» себя. Как и Кешу, как и его.
Потому что сама выглядит, как дочка своего собственного ребенка.
Пройдет еще лет тридцать, и даже воздействия, которые выторговывает она для того, чтобы Милана была здоровой, не помогут.
Она — человек. И рано или поздно состарится и умрет.
А Надя так и будет двадцатилетней милой девушкой, стоящей у могилы какой-то старухи, в которой никто и никогда не признает ее дочь.
А потом все повторится снова. С Никитой и Данилкой.
За ними — черед внуков, а потом и правнуков.
Нет. Во всем этом кратком счастье нет смысла.
Сообщать, что жив.
Когда Городецкий спустя неделю вернулся, он выглядел словно бы лучше, свежее.
А потом Пресветлый просканировал его внимательнее и заметил следы Авиценны и очень искусно выполненную Паранджу.
Виртуозная работа Высшего мага. Можно гордиться учеником.
Гесер сжимает зубы, но ничего не говорит, понимая бесполезность будущих и не произнесенных слов.
Он отпускает Антона, сообщив всем, будто отправил дозорного по одному важному и секретному делу.
Городецкий же, выставив на квартиру защиту, приходит и напивается до пляшущих в глазах трубок Мерлина.
Потому что пустота, которая нет-нет, да и проявляется — посреди не договоренной фразы, во время полового акта с очередной безымянной женщиной, ночью, в обрывке неясного сна, таящего в себе душные воспоминания, требует выхода.
И сейчас можно снять заслоны. Никто не смотрит. Не перед кем притворяться.
Он пьет, ощущая, как периодически бешено вертящиеся в голове мысли то тонут, то выныривают на поверхность. Перед глазами, сменяя друг друга, встают воспоминания прошлой жизни с Артуром и совсем недавние встречи, во время которых, особенно в моменты опасности, он, словно животное, которое освежевали, ощущает обнаженной, кровоточащей плотью, лишенной кожи, внимательный и пристальный взгляд Всетемнейшего. Задумчивый, будто решающий для себя какую-то дилемму. Он помнит этот взгляд — так Завулон смотрел тогда, когда все только начиналось, то скрывая свой интерес, то ненавязчиво давая понять, что — да, ты, Светлый, умеешь удивлять, а значит… притягиваешь.
Но Антон отворачивается. Отстраняется, закрывается стеной недоверия и отрицания, предполагая, будто выдает желаемое за действительное.
Потому что иначе он окончательно сойдет с ума.
Даже после всего, что было, тоненький голосок внутри ведет с ним торги.
«А почему бы не попытаться?»
«Все станет, как прежде».
«Исчезнет пустота. Лучше принять хоть что-то, чем остаться ни с чем».
Он трясет головой, потому что в ушах оглушающе звучит тихий и бесстрастный голос:
«Однажды кто-то полюбит тебя, Антоша».
Глоток, еще один и еще. Водка горькая и жгучая. В самый раз.
Реальность расплывается, шаги и разговоры соседей затихают. Вместо них в голове взрывается хриплый шепот и звук поцелуев. Не безликих, призванных забить в нем то, что происходит сейчас.
А тех, прежних.
В нем снова поднимается бессильный гнев. Он, кусая губы, касается себя. Злые, пьяные слезы туманят и без того размытую реальность, и он, закрывая глаза, видит лицо Артура, ощущает его прикосновения на теле.
Внизу живота скручивается огненной, жгучей спиралью почти болезненное наслаждение.
Он жестко сжимает себя, ни на секунду, не давая себе возможности осознать, что же сейчас происходит. Какого черта вообще творит.
Нет. Он не в порядке.
Но скоро… уже скоро…
Первые одиннадцать месяцев.
Когда люди живут вместе, состоят в отношениях, они связаны, ведь эта связь позволяет удовлетворять потребности друг друга.
Друг в друге.
Но в их отношениях эта потребность была лишь у Антона. Завулон милостиво позволял любить себя, воспринимая как данность теплый свет, которым окружил его Городецкий.
Тьме неуютно, когда ее пытаются разбавить светом. Она погибает при этом.
И чтобы выжить — уходит.
Потребность Антона заполнила собой все пространство его мира, не оставляя места здоровой любви.
А какая она — здоровая? Холодная и спокойная, теплеющая лишь в черноте ночи под покровом льнущих друг к другу тел?
Как же самонадеянно и смешно было думать, будто он все забыл и перелистнул даже не страницу — сотни страниц огромного фолианта — одним лишь мизинцем. Резко и сразу.
Ай да герой!
Время все идет, и Антон ощущает, словно что-то вымывается в нем. Каждый день его становится все меньше, хотя, после ухода Артура, от него и так осталась лишь малость.
А теперь и она мельчала.
Все вокруг кажется лишенным смысла. Даже внуки и правнуки, приходящие к нему, вызывают глухую боль.
Надя с Кешей не понимают, во что ввязались.
Их старшей дочери сейчас сорок пять лет. Надя всегда общается с ней, перед этим наложив на себя заклинание, «состарив» себя. Как и Кешу, как и его.
Потому что сама выглядит, как дочка своего собственного ребенка.
Пройдет еще лет тридцать, и даже воздействия, которые выторговывает она для того, чтобы Милана была здоровой, не помогут.
Она — человек. И рано или поздно состарится и умрет.
А Надя так и будет двадцатилетней милой девушкой, стоящей у могилы какой-то старухи, в которой никто и никогда не признает ее дочь.
А потом все повторится снова. С Никитой и Данилкой.
За ними — черед внуков, а потом и правнуков.
Нет. Во всем этом кратком счастье нет смысла.
Страница 4 из 8
