Фандом: Дозоры Лукьяненко. Жизнь Антона после разрыва с Завулоном.
26 мин, 20 сек 17951
Как и самого счастья — нет, ибо оно всегда находится под угрозой чего-либо.
Даже если ты Иной. Особенно, если ты — Иной.
Например, внезапного желания все изменить и разорвать порочный круг моногамных, семейных отношений.
Антон ощущает, как накрыла его депрессия, но ему все равно.
Ему плевать на все.
Прошел год.
Надя принесла мандарины.
Ядовито красного цвета, они лежат перед ним на столе, выглядывая из прозрачного пакета, и Антон знает — если взять в руки гладкий шарик, тот окажется холодным, но приятным на ощупь.
Маленькая Вера, нахмурившись, смотрит на прадедушку, который совсем не обратил внимание на пакет. А в нем так вкусно пахнут маленькие солнышки. Она несла этот пакет для него, даже пальцы замерзли от холода. А он не ест.
— Деда, возьми, — говорит девочка, протягивая ему мандарин.
У нее зеленые глаза, и, странное дело, она похожа на него сильнее, чем на собственных родителей. Словно дочь, а не правнучка.
Антон смотрит на мандарин и автоматически берет его в руки. Так и есть — холодный.
Вера смотрит на него не мигая, и он понимает. Медленно снимает шкурку. В нос ударяет насыщенный цитрусовый аромат, который щекочет ноздри.
Во рту выделяется слюна.
Он не ел мандарины с тех пор, как…
Сжав зубы, он протягивает Вере несколько долек, предварительно вытащив из них косточки.
В этих красных мандаринах всегда много косточек. Зато они самые сладкие.
Вера с удовольствием заталкивает в рот сразу все дольки и довольно щурится.
— Дедя, еф! Кусно!
Он, улыбаясь одними губами, кладет холодную дольку в рот. Надя со странной тревогой следит за ним.
Сладко. Да, эти мандарины самые сладкие.
Он закрывает глаза.
Телефонный звонок разрывает ночную тишь. Антон недовольно кривится — Гесер только отпустил его после долгой и выматывающей предновогодней ночи, что же ему…
На дисплее светится: АРТУР.
Он уже полгода находится в более, чем странных отношениях с главой Дневного Дозора. Явно понимает, к чему все идет — Завулон давно вытеснил большую часть мыслей Антона, заполнив их собой. Так легко, что он даже и не заметил.
Не заметил, как стал чаще вспоминать и ссылаться на него в разговоре, ловя на себе недоуменные, а порою и неприязненные взгляды.
Как начал видеть его во сне в странных смущающих и жарких снах, от которых просыпался вымотанным и разгоряченным.
Из «Завулона» глава Дневного Дозора превратился в«Артура».
Да, он знал, чем все может закончиться, но не решался сделать последний шаг. Чувствовал, что тогда с ним может случиться. Даже без этого — решающего рубежа — Завулон слишком пролез в него, поселился под кожей, заструился по венам вместе с кровью.
А сейчас… Он звонит ему среди ночи.
— Слушаю.
— Доброго времени суток, Гор-родецкий.
От этого голоса, слегка хрипловатого и глубокого, по коже побежали мурашки. Завулон странно растягивает гласные и почти мурчит в трубку.
— Да уж, я слышу, насколько доброе оно у тебя. Веселая ночка, Всетемнейший?
Голос Антона подрагивает, и он прячется за насмешкой.
— У меня на столе килограмм мандарин. Красных и сладких. Твоих любимых. Если… я съем их сам, наверняка покроюсь коростой. Приезжай и… спаси меня, — медленно, запинаясь, говорит Артур.
Антон удивленно хмыкает и улыбается.
— Откуда ты узнал про мою мандариновую страсть?
— Я все знаю о твоих… страстях… Антоша.
У Антона пересыхает во рту. Он молчит, не в силах выдавить из себя ни слова.
— Приезжай. Ты… нужен мне.
Городецкий сглатывает. Вот и все. Полгода танцев вокруг друг друга, недомолвок, многозначительных пауз, двусмысленных намеков и фальшивого спокойствия. И вполне очевидный итог.
— Хорошо, — ровно говорит он, вставая на дрожащие ноги. В трубке слышится хрипловатое дыхание собеседника.
Он не может положить трубку. Это молчаливое дыхание словно гипноз, поддерживающий его в трансе. Незримая дорога, ведущая лунатиков… прямо на крышу.
— Ты еще здесь? — слышит он в трубке.
— Да, — выдыхает Антон.
— Ты… же понимаешь, Городецкий? Ты осознаешь, куда и зачем ты едешь?
Пьяный Завулон такой заботливый. Специально дает ему понять…
А может, и не заботливый. Просто ставит его к стенке, не давая возможности отступить.
Назад дороги не будет. Это — тупик. Конечная остановка.
— Хорошо. Тогда… Я… жду тебя.
Антон тупо смотрит на трубку. Его руки подрагивают.
От нетерпения ли? Или от осознания того, насколько круто он сейчас изменит свою жизнь?
Он натягивает на себя джинсы и первый попавшийся свитер. Краем глаза в зеркале ловит свое отражение — бело-голубой свитер с огромной снежинкой на груди. Нелепый и смешной, зато подарок дочери.
И потертые, выцветшие джинсы, давно потерявшие свой первоначальный колер из-за частых стирок.
Ну… Красавец-мужчина собрался на ночное свидание.
Но и ожидает его не претенциозная дама сердца, поэтому, наскоро пригладив торчащие дыбом со сна волосы, он натягивает пуховик, и выходит из квартиры.
Он не пойдет порталом. Нужно… нужно время привыкнуть к мысли, какого черта собирался натворить.
На улице ловит такси. Странно быстро для этого времени суток и его района.
Даже если ты Иной. Особенно, если ты — Иной.
Например, внезапного желания все изменить и разорвать порочный круг моногамных, семейных отношений.
Антон ощущает, как накрыла его депрессия, но ему все равно.
Ему плевать на все.
Прошел год.
Надя принесла мандарины.
Ядовито красного цвета, они лежат перед ним на столе, выглядывая из прозрачного пакета, и Антон знает — если взять в руки гладкий шарик, тот окажется холодным, но приятным на ощупь.
Маленькая Вера, нахмурившись, смотрит на прадедушку, который совсем не обратил внимание на пакет. А в нем так вкусно пахнут маленькие солнышки. Она несла этот пакет для него, даже пальцы замерзли от холода. А он не ест.
— Деда, возьми, — говорит девочка, протягивая ему мандарин.
У нее зеленые глаза, и, странное дело, она похожа на него сильнее, чем на собственных родителей. Словно дочь, а не правнучка.
Антон смотрит на мандарин и автоматически берет его в руки. Так и есть — холодный.
Вера смотрит на него не мигая, и он понимает. Медленно снимает шкурку. В нос ударяет насыщенный цитрусовый аромат, который щекочет ноздри.
Во рту выделяется слюна.
Он не ел мандарины с тех пор, как…
Сжав зубы, он протягивает Вере несколько долек, предварительно вытащив из них косточки.
В этих красных мандаринах всегда много косточек. Зато они самые сладкие.
Вера с удовольствием заталкивает в рот сразу все дольки и довольно щурится.
— Дедя, еф! Кусно!
Он, улыбаясь одними губами, кладет холодную дольку в рот. Надя со странной тревогой следит за ним.
Сладко. Да, эти мандарины самые сладкие.
Он закрывает глаза.
Телефонный звонок разрывает ночную тишь. Антон недовольно кривится — Гесер только отпустил его после долгой и выматывающей предновогодней ночи, что же ему…
На дисплее светится: АРТУР.
Он уже полгода находится в более, чем странных отношениях с главой Дневного Дозора. Явно понимает, к чему все идет — Завулон давно вытеснил большую часть мыслей Антона, заполнив их собой. Так легко, что он даже и не заметил.
Не заметил, как стал чаще вспоминать и ссылаться на него в разговоре, ловя на себе недоуменные, а порою и неприязненные взгляды.
Как начал видеть его во сне в странных смущающих и жарких снах, от которых просыпался вымотанным и разгоряченным.
Из «Завулона» глава Дневного Дозора превратился в«Артура».
Да, он знал, чем все может закончиться, но не решался сделать последний шаг. Чувствовал, что тогда с ним может случиться. Даже без этого — решающего рубежа — Завулон слишком пролез в него, поселился под кожей, заструился по венам вместе с кровью.
А сейчас… Он звонит ему среди ночи.
— Слушаю.
— Доброго времени суток, Гор-родецкий.
От этого голоса, слегка хрипловатого и глубокого, по коже побежали мурашки. Завулон странно растягивает гласные и почти мурчит в трубку.
— Да уж, я слышу, насколько доброе оно у тебя. Веселая ночка, Всетемнейший?
Голос Антона подрагивает, и он прячется за насмешкой.
— У меня на столе килограмм мандарин. Красных и сладких. Твоих любимых. Если… я съем их сам, наверняка покроюсь коростой. Приезжай и… спаси меня, — медленно, запинаясь, говорит Артур.
Антон удивленно хмыкает и улыбается.
— Откуда ты узнал про мою мандариновую страсть?
— Я все знаю о твоих… страстях… Антоша.
У Антона пересыхает во рту. Он молчит, не в силах выдавить из себя ни слова.
— Приезжай. Ты… нужен мне.
Городецкий сглатывает. Вот и все. Полгода танцев вокруг друг друга, недомолвок, многозначительных пауз, двусмысленных намеков и фальшивого спокойствия. И вполне очевидный итог.
— Хорошо, — ровно говорит он, вставая на дрожащие ноги. В трубке слышится хрипловатое дыхание собеседника.
Он не может положить трубку. Это молчаливое дыхание словно гипноз, поддерживающий его в трансе. Незримая дорога, ведущая лунатиков… прямо на крышу.
— Ты еще здесь? — слышит он в трубке.
— Да, — выдыхает Антон.
— Ты… же понимаешь, Городецкий? Ты осознаешь, куда и зачем ты едешь?
Пьяный Завулон такой заботливый. Специально дает ему понять…
А может, и не заботливый. Просто ставит его к стенке, не давая возможности отступить.
Назад дороги не будет. Это — тупик. Конечная остановка.
— Хорошо. Тогда… Я… жду тебя.
Антон тупо смотрит на трубку. Его руки подрагивают.
От нетерпения ли? Или от осознания того, насколько круто он сейчас изменит свою жизнь?
Он натягивает на себя джинсы и первый попавшийся свитер. Краем глаза в зеркале ловит свое отражение — бело-голубой свитер с огромной снежинкой на груди. Нелепый и смешной, зато подарок дочери.
И потертые, выцветшие джинсы, давно потерявшие свой первоначальный колер из-за частых стирок.
Ну… Красавец-мужчина собрался на ночное свидание.
Но и ожидает его не претенциозная дама сердца, поэтому, наскоро пригладив торчащие дыбом со сна волосы, он натягивает пуховик, и выходит из квартиры.
Он не пойдет порталом. Нужно… нужно время привыкнуть к мысли, какого черта собирался натворить.
На улице ловит такси. Странно быстро для этого времени суток и его района.
Страница 5 из 8
