Фандом: Дозоры Лукьяненко. Жизнь Антона после разрыва с Завулоном.
26 мин, 20 сек 17952
— Полторушка будет до Моховой-то, — бурчит усатый, неулыбчивый мужичок, глянув на Антона. — Деньги вперед.
Да, вероятно его бледное лицо, всклоченные волосы и расширенные от возбуждения зрачки то еще зрелище.
— Согласен.
Антон достает деньги, и лицо водителя расслабляется.
Пока они едут, Антон смотрит в окно невидящим взглядом. Хорошо, что мужик не болтлив, Городецкий не был настроен на пустую болтовню.
В голове стучит лишь одно:
«Ты… же… понимаешь, Городецкий? Осознаешь, куда и зачем ты едешь?»…
На лобовое стекло воняющего бензином жигуленка налипает снег, но, надо отдать должное плоду советского автопрома — печка работает нещадно, так что уже через десять минут лоб Антона покрывается потом, а мокрая спина, неприятно касается свитера.
По опустевшим дорогам, двадцать минут спустя, они доезжают до дома главы Дневного Дозора.
Антон медленно выходит из машины и видит у ворот закрытого двора Артура. Тот стоит и, не мигая, смотрит на него. На его темные волосы падают хлопья снега, и Антону почти непреодолимо хочется стряхнуть их, коснуться этих волос, и узнать наконец-то — мягкие или жесткие они на ощупь.
Он подходит к нему и молча смотрит в глаза. Пару мгновений Завулон не движется, потом резко шагает к нему и, ухватив за затылок, притягивает к себе, жестко целуя в губы. Антон замирает. Рот Завулона настойчив и горяч. Антон отвечает на поцелуй, впуская язык Артура, ощущая привкус дорого бренди, которое, вероятно, пил перед этим Завулон.
Странные ощущения. Холод словно отступил, хотя на улице мороз.
Они целуются, и Антон ощущает, как падают на голову хлопья снега.
Какая-то болезненная романтичность происходящего тревожит. Но не так, как пробудившееся внутри желание.
Затем Завулон отстраняется, и, глядя на него затуманенными, блестящими глазами, выдыхает:
— Пришел…
Антон практически не осознает, как они оказываются в квартире, как быстро избавляет его от одежды Артур, осыпая горячими поцелуями. Он открывает глаза, ощущая, что лежит на огромной кровати, а сверху его прижимает к гладким и прохладным простыням худощавое и какое-то угловатое тело Артура. Его будто засасывает в темную воронку, в горячую бездну кратера. Антона трясет от почти болезненного возбуждения, и хочется обхватить Завулона и вобрать в себя, полностью. Навсегда.
Он чувствует, как тот ласкает его, но не может расслабиться до конца, в его голове слишком много мыслей об Артуре. Он везде — внутри и снаружи.
Завулон окружил его собой со всех сторон, и Антон задыхается, пытаясь привыкнуть, адаптироваться к этому натиску.
Он чувствует, как длинные пальцы разминают его, а потом на него обрушивается боль, за которой почти скрывается испытываемое удовольствие. Но он сжимает зубы, позволяя Завулону двигаться, несмотря на дискомфорт. Он прижимает его к себе так крепко, словно боится, что иначе тот исчезнет. Ему нужен якорь, уверенность в том, что он поступает верно. И не потеряется в этой бездне. Не разобьется о скалы. Что его удержат.
Позже, умиротворенный и насытившейся любовник лениво поглаживает его спину, а Антон тихо лежит, закрыв от удовольствия глаза.
Когда он снова открывает глаза, то видит перед собой голого Завулона, держащего в руках две глиняных кружки с горячим и остро пахнущим вином. Он сидит, скрестив по-турецки ноги, между которых стоит блюдо с ярко красными мандаринами.
— С новым годом, Городецкий. С новым счастьем, — говорит он и протягивает Антону дымящуюся и божественно пахнущую специями кружку.
Тот ошеломленно принимает ее, а потом Артур берет одну из мандаринок и неловко очищает ее одной рукой, держа в другой вино. Наконец, он отламывает дольку, многозначительно поднося ее к покрасневшим и немного опухшим от их ночных забав губам Антона. Городецкий послушно приоткрывает рот, но Завулон сам надкусывает дольку, а потом проводит ею по губам Антона, смачивая их сладким соком.
— С твоей любовью к мандаринам, сыпь, скорее всего, грозит тебе, — лукаво улыбается Артур, когда Антон, облизнув губы, жадно впивается в дольку зубами. За ней следует еще одна, и еще. Отпив вина, он снова ощущает у губ мягкую мякоть мандарина.
— Прикармливаешь? — смеется Антон, а потом обхватывает палец Завулона, мягко посасывая его.
Зрачки Всетемнейшего расширяются, и Городецкий заворожено смотрит, как исчезает в их тьме серая радужка.
— Отныне, Антоша, я сам буду тебя кормить мандаринами, — хрипло говорит Артур, а потом впивается ему в губы…
Воспоминание кометой проносится в памяти, выжигая ее. Антон давится долькой, чувствуя, что сейчас задохнется. Вскочив со стула, он бежит в туалет, где его рвет. Отвратительная кислота обжигает желудок и горло. В дверях появляется Надя, испуганно глядя на него.
— Папа…
— Уходи. Прошу… тебя, — едва шевеля губами, выдавливает Антон прежде, чем его настигает следующий приступ рвоты.
В глазах Нади плещется боль, ярость и жалость. Но она, глубоко вдохнув, поджимает губы и говорит:
— Хорошо. Мы… Мы пойдем, завтра я вернусь. С… С наступающим новым годом, папа.
Да, вероятно его бледное лицо, всклоченные волосы и расширенные от возбуждения зрачки то еще зрелище.
— Согласен.
Антон достает деньги, и лицо водителя расслабляется.
Пока они едут, Антон смотрит в окно невидящим взглядом. Хорошо, что мужик не болтлив, Городецкий не был настроен на пустую болтовню.
В голове стучит лишь одно:
«Ты… же… понимаешь, Городецкий? Осознаешь, куда и зачем ты едешь?»…
На лобовое стекло воняющего бензином жигуленка налипает снег, но, надо отдать должное плоду советского автопрома — печка работает нещадно, так что уже через десять минут лоб Антона покрывается потом, а мокрая спина, неприятно касается свитера.
По опустевшим дорогам, двадцать минут спустя, они доезжают до дома главы Дневного Дозора.
Антон медленно выходит из машины и видит у ворот закрытого двора Артура. Тот стоит и, не мигая, смотрит на него. На его темные волосы падают хлопья снега, и Антону почти непреодолимо хочется стряхнуть их, коснуться этих волос, и узнать наконец-то — мягкие или жесткие они на ощупь.
Он подходит к нему и молча смотрит в глаза. Пару мгновений Завулон не движется, потом резко шагает к нему и, ухватив за затылок, притягивает к себе, жестко целуя в губы. Антон замирает. Рот Завулона настойчив и горяч. Антон отвечает на поцелуй, впуская язык Артура, ощущая привкус дорого бренди, которое, вероятно, пил перед этим Завулон.
Странные ощущения. Холод словно отступил, хотя на улице мороз.
Они целуются, и Антон ощущает, как падают на голову хлопья снега.
Какая-то болезненная романтичность происходящего тревожит. Но не так, как пробудившееся внутри желание.
Затем Завулон отстраняется, и, глядя на него затуманенными, блестящими глазами, выдыхает:
— Пришел…
Антон практически не осознает, как они оказываются в квартире, как быстро избавляет его от одежды Артур, осыпая горячими поцелуями. Он открывает глаза, ощущая, что лежит на огромной кровати, а сверху его прижимает к гладким и прохладным простыням худощавое и какое-то угловатое тело Артура. Его будто засасывает в темную воронку, в горячую бездну кратера. Антона трясет от почти болезненного возбуждения, и хочется обхватить Завулона и вобрать в себя, полностью. Навсегда.
Он чувствует, как тот ласкает его, но не может расслабиться до конца, в его голове слишком много мыслей об Артуре. Он везде — внутри и снаружи.
Завулон окружил его собой со всех сторон, и Антон задыхается, пытаясь привыкнуть, адаптироваться к этому натиску.
Он чувствует, как длинные пальцы разминают его, а потом на него обрушивается боль, за которой почти скрывается испытываемое удовольствие. Но он сжимает зубы, позволяя Завулону двигаться, несмотря на дискомфорт. Он прижимает его к себе так крепко, словно боится, что иначе тот исчезнет. Ему нужен якорь, уверенность в том, что он поступает верно. И не потеряется в этой бездне. Не разобьется о скалы. Что его удержат.
Позже, умиротворенный и насытившейся любовник лениво поглаживает его спину, а Антон тихо лежит, закрыв от удовольствия глаза.
Когда он снова открывает глаза, то видит перед собой голого Завулона, держащего в руках две глиняных кружки с горячим и остро пахнущим вином. Он сидит, скрестив по-турецки ноги, между которых стоит блюдо с ярко красными мандаринами.
— С новым годом, Городецкий. С новым счастьем, — говорит он и протягивает Антону дымящуюся и божественно пахнущую специями кружку.
Тот ошеломленно принимает ее, а потом Артур берет одну из мандаринок и неловко очищает ее одной рукой, держа в другой вино. Наконец, он отламывает дольку, многозначительно поднося ее к покрасневшим и немного опухшим от их ночных забав губам Антона. Городецкий послушно приоткрывает рот, но Завулон сам надкусывает дольку, а потом проводит ею по губам Антона, смачивая их сладким соком.
— С твоей любовью к мандаринам, сыпь, скорее всего, грозит тебе, — лукаво улыбается Артур, когда Антон, облизнув губы, жадно впивается в дольку зубами. За ней следует еще одна, и еще. Отпив вина, он снова ощущает у губ мягкую мякоть мандарина.
— Прикармливаешь? — смеется Антон, а потом обхватывает палец Завулона, мягко посасывая его.
Зрачки Всетемнейшего расширяются, и Городецкий заворожено смотрит, как исчезает в их тьме серая радужка.
— Отныне, Антоша, я сам буду тебя кормить мандаринами, — хрипло говорит Артур, а потом впивается ему в губы…
Воспоминание кометой проносится в памяти, выжигая ее. Антон давится долькой, чувствуя, что сейчас задохнется. Вскочив со стула, он бежит в туалет, где его рвет. Отвратительная кислота обжигает желудок и горло. В дверях появляется Надя, испуганно глядя на него.
— Папа…
— Уходи. Прошу… тебя, — едва шевеля губами, выдавливает Антон прежде, чем его настигает следующий приступ рвоты.
В глазах Нади плещется боль, ярость и жалость. Но она, глубоко вдохнув, поджимает губы и говорит:
— Хорошо. Мы… Мы пойдем, завтра я вернусь. С… С наступающим новым годом, папа.
Страница 6 из 8
