Фандом: Отблески Этерны. Не было никаких проблем у врача-травматолога Олафа Кальдмеера, пока в один прекрасный день он не помог сломавшему руку незнакомцу добраться до травмпункта.
34 мин, 27 сек 2201
Вот после этих слов доселе невозмутимый Олаф всё-таки взорвался. Потому что сотруднику полиции, получившему ранение, полагалось обращаться в лучший государственный госпиталь, где для этих сотрудников существовало целое отделение, финансируемое за счёт того же государства — и, в отличие от маленького травмпункта, весьма щедро финансируемое, — имеющее в своём штате лучших врачей в стране и предоставляющее полицейским свои услуги совершенно бесплатно. Потому что сотруднику полиции, получившему ранение, вообще следовало бы быть более ответственным: к примеру, немедленно связаться со своими коллегами — чего Вальдес, очевидно, не сделал, иначе давно был бы уже в больнице. Потому что было вообще странно, что сотрудник полиции каким-то образом оказался с преступником один на один — а если это было не так, то, как уже было сказано, Вальдес сейчас был бы в больнице со своим ранением. И если он погнался за преступником в одиночку — то это глупо и непрофессионально. А если каким-то образом просто случайно столкнулся с этим преступником — то было ещё более глупо и непрофессионально с его стороны не вызвать подкрепление и — смотрите выше — не отправиться после этого в больницу!
Надо сказать, все эти нотации, невзирая на раздирающее доктора возмущение, были прочитаны с тем самым леденящим душу спокойствием, которое в своё время вселяло невыносимый ужас в сердца юных стажёров и практикантов, обучавшихся под руководством доктора Кальдмеера. Однако Вальдес реагировал как-то не совсем типично. Поэтому Олаф был вынужден прерваться и спросить:
— Почему вы улыбаетесь?
После того, как они выяснили, что Кальдмеер своей манерой читать нотации напомнил Ротгеру его дядюшку, — его бергерского дядюшку! — и Вальдес торжественно пообещал больше никогда и ни при каких обстоятельствах не замечать в Олафе ни малейшего сходства с бергерами, безответственному и непрофессиональному полицейскому пришлось объяснить, что встреча с преступником была незапланированной, а добраться до травмпункта оказалось быстрее, чем ждать скорую. Позже Кальдмеер выяснил, что всё вышесказанное было ложью: члена опасной бандитской группировки Вальдес преследовал целенаправленно (хотя наткнулся на него действительно случайно), на другом конце города, в свой выходной день, находясь не при исполнении, не известив ни коллег, ни начальство, за что ему светил выговор с занесением с личное дело — этим Ротгер объяснил своё нежелание обратиться в штатное отделение госпиталя. Впрочем, со временем также оказалось, что полицейским он был очень даже профессиональным, а пулевое ранение было получено не зря: преступника Ротгер в тот день всё-таки поймал, обездвижил и вызвал полицию, прежде чем быстро скрыться с места происшествия (что оставляло вопрос о безответственности открытым). Показания, полученные в результате допроса, помогли накрыть всю банду, что спасло Вальдеса от занесения выговора в личное дело, но не спасло от капитальной выволочки и принудительного больничного отпуска. Обо всём этом Олаф узнал, когда Вальдес притащился к нему на перевязку, каким-то неведомым образом очаровав медсестру из регистратуры. В этот раз своё нежелание связываться с больницей он объяснил тем, что травмпункт находится ближе к дому — что было такой же ложью, как и все последующие варианты, включающие в себя душераздирающую повесть о безответной любви к всё той же медсестре (в которую Олаф даже чуть было не поверил), печальное повествование о детской психологической травме, навсегда внушившей Ротгеру суеверный ужас перед врачами (не выдерживающее никакой критики, учитывая, что разыгрывать страх перед Кальдмеером было уже поздно, а объяснить отсутствие оного Вальдес не смог), совершенно неправдоподобную историю о многолетней кровной вражде семейства Вальдес с семейством главы «полицейского» отделения клиники и совсем уж смехотворную попытку изобрести что-то среднее между семейным проклятием и Очень Плохой Приметой (и хотя последние слова Ротгер произносил так, что они даже звучали словно бы с большой буквы, Олафа это нисколько не впечатлило). Рана заживала медленно и плохо, а объяснения Вальдеса с каждым разом становились всё безумнее, так что Кальдмеер в конце концов просто принял как данность, что обзавёлся постоянным пациентом, который отчего-то терпеть не может больницы, и перестал спрашивать.
Надо сказать, все эти нотации, невзирая на раздирающее доктора возмущение, были прочитаны с тем самым леденящим душу спокойствием, которое в своё время вселяло невыносимый ужас в сердца юных стажёров и практикантов, обучавшихся под руководством доктора Кальдмеера. Однако Вальдес реагировал как-то не совсем типично. Поэтому Олаф был вынужден прерваться и спросить:
— Почему вы улыбаетесь?
После того, как они выяснили, что Кальдмеер своей манерой читать нотации напомнил Ротгеру его дядюшку, — его бергерского дядюшку! — и Вальдес торжественно пообещал больше никогда и ни при каких обстоятельствах не замечать в Олафе ни малейшего сходства с бергерами, безответственному и непрофессиональному полицейскому пришлось объяснить, что встреча с преступником была незапланированной, а добраться до травмпункта оказалось быстрее, чем ждать скорую. Позже Кальдмеер выяснил, что всё вышесказанное было ложью: члена опасной бандитской группировки Вальдес преследовал целенаправленно (хотя наткнулся на него действительно случайно), на другом конце города, в свой выходной день, находясь не при исполнении, не известив ни коллег, ни начальство, за что ему светил выговор с занесением с личное дело — этим Ротгер объяснил своё нежелание обратиться в штатное отделение госпиталя. Впрочем, со временем также оказалось, что полицейским он был очень даже профессиональным, а пулевое ранение было получено не зря: преступника Ротгер в тот день всё-таки поймал, обездвижил и вызвал полицию, прежде чем быстро скрыться с места происшествия (что оставляло вопрос о безответственности открытым). Показания, полученные в результате допроса, помогли накрыть всю банду, что спасло Вальдеса от занесения выговора в личное дело, но не спасло от капитальной выволочки и принудительного больничного отпуска. Обо всём этом Олаф узнал, когда Вальдес притащился к нему на перевязку, каким-то неведомым образом очаровав медсестру из регистратуры. В этот раз своё нежелание связываться с больницей он объяснил тем, что травмпункт находится ближе к дому — что было такой же ложью, как и все последующие варианты, включающие в себя душераздирающую повесть о безответной любви к всё той же медсестре (в которую Олаф даже чуть было не поверил), печальное повествование о детской психологической травме, навсегда внушившей Ротгеру суеверный ужас перед врачами (не выдерживающее никакой критики, учитывая, что разыгрывать страх перед Кальдмеером было уже поздно, а объяснить отсутствие оного Вальдес не смог), совершенно неправдоподобную историю о многолетней кровной вражде семейства Вальдес с семейством главы «полицейского» отделения клиники и совсем уж смехотворную попытку изобрести что-то среднее между семейным проклятием и Очень Плохой Приметой (и хотя последние слова Ротгер произносил так, что они даже звучали словно бы с большой буквы, Олафа это нисколько не впечатлило). Рана заживала медленно и плохо, а объяснения Вальдеса с каждым разом становились всё безумнее, так что Кальдмеер в конце концов просто принял как данность, что обзавёлся постоянным пациентом, который отчего-то терпеть не может больницы, и перестал спрашивать.
Страница 3 из 11
