Самый худший пациент

Неугомонный полицейский вновь закрыл свой больничный гораздо раньше положенного срока и продолжил появляться в травмпункте с пугающей частотой. Он не особо много рассказывал о своей работе (разве что какие-нибудь настолько неправдоподобные и шокирующие истории, что было проще поверить в их правдивость, чем в то, что кто-то мог это придумать исключительно с целью развлечь собеседника), но некоторые подробности можно было без труда разгадать по характеру получаемых им травм. В следующие несколько месяцев это были: выбитое в результате неудачного приземления после прыжка с крыши двухэтажного здания плечо (по словам Вальдеса, бандиту, на которого как раз и случилось это приземление, пришлось куда хуже); вывихнутая в процессе погони по тесным тёмным переулкам лодыжка (погоня закончилась успешно); вырванные с мясом ногти на трёх пальцах левой руки (что подозрительно походило на пытки, но на эту тему Ротгер либо загадочно отмалчивался, либо начинал нести чушь про мазохистские наклонности); а в последний раз — и вовсе трещины в рёбрах, разбитые в кровь костяшки рук и такое количество ссадин и кровоподтёков, что только слепой или идиот не угадал бы в этих следах последствия безобразной драки. Тогда Вальдес впервые заявился не один: он опирался на плечо одетого в полицейскую форму светловолосого молодого человека. Блондин выглядел крайне сердитым и непрерывно ругался, не особо стесняясь в выражениях, так что Олаф довольно быстро узнал всё, что напарник (а это оказался именно он) Вальдеса думает о методах слежки последнего, а также о его умственных способностях, таланте влезать в неприятности, самоубийственной идее внедрения в подпольный бойцовский клуб и о его же совершенно идиотской привычке никогда никому ничего не рассказывать и звонить напарнику только для того, чтобы сообщить: «я его уже нашёл и даже почти поймал, не мог бы ты отвезти меня в травмпункт», и что вообще за дебильная идея — ехать в травмпункт на другом конце города? Дальше Кальдмеер слушать не стал и выставил любителя обсценной лексики за дверь: Ротгера начало тошнить, так что Олаф был всерьёз обеспокоен вероятностью сотрясения мозга. Впрочем, Вальдес, как только снова смог внятно говорить, убедил доктора, что тошнота началась ещё до боя, а по голове его не били («не успели» — самодовольно сообщил он). Тошнота без особой причины показалась Кальдмееру ещё более подозрительной, к тому же случалась она не в первый раз, да и выглядел Ротгер в последнее время довольно изнурённым. Хотя хроническая усталость легко объяснялась спецификой работы и, насколько Олафу было известно, за последние полгода Вальдес умудрился трижды переболеть гриппом, не уходя при этом на больничный. В любом случае, опыт общения с Ротгером подсказывал, что расспросы будут пустой тратой времени.

Опыт общения с Ротгером, как и само общение, к слову сказать, был вещью довольно противоречивой. Во время приёма, несмотря на то, что Вальдес вроде бы болтал без умолку, в конце концов Олаф всегда с удивлением обнаруживал себя живейшим участником какой-нибудь интересной беседы — и получал от этой беседы настоящее удовольствие. И он даже не был удивлён тому, что спустя каких-то пару месяцев они с Вальдесом стали добрыми приятелями. На самом деле, Кальдмеер был почти уверен, что они могли бы стать хорошими друзьями — а для него было совсем не свойственно вот так запросто разбрасываться своим расположением. Было ли дело в том, что после переезда из Дриксен, где остались и любимая когда-то работа, и любимые до сих пор друзья, доктор чувствовал себя одиноко, или же в самом Вальдесе, невзирая на зашкаливающее количество раздражающих черт, было что-то настолько располагающее — Олаф не знал. Что он точно знал — так это то, что нельзя стать другом человеку, который этого не хочет. А Ротгер, судя по всему, не хотел.