Самый худший пациент

На первый взгляд Вальдес казался человеком крайне компанейским: даже сидя в приёмной среди других пациентов он в считанные минуты ухитрялся обзавестись новыми знакомыми, переходя с ними на панибратское «ты» едва ли не с первого слова. К Кальдмееру же ставший постоянным пациент неизменно обращался, используя вежливое«вы» — слишком легкомысленным для официального обращения тоном, но всегда упорно именуя его«доктором», почти никогда не добавляя к этому даже фамилии. Зато все эти коридорные знакомые были одноразовыми: встретившись сегодня и проговорив всё время ожидания приёма, назавтра они уже не вспоминали ни имён, ни лиц друг друга. С Олафом Ротгер всегда начинал пустую болтовню на ничего не значащие темы, и, кажется, ни один из них не понимал, каким образом от «замечательная сегодня погода» они переходили к«кто бы мог подумать, что вам тоже нравится эта книга, а что вы думаете вот об этом спорном моменте?» — но стоило Вальдесу вспомнить, что они, вообще-то, пациент и доктор, а не старые приятели, сидящие в баре за кружкой пива, как он сворачивал разговор. Вальдес врал о том, почему предпочитает травмпункт полноценной больнице — но на вопрос, почему он приходит сюда только в смену Олафа, честно признался, что после первого же приёма посмотрел и запомнил расписание принимавшего его доктора, чтобы прийти именно к нему.«Потому что вы подобрали меня на улице, и теперь вам придётся нести за это ответственность», — отшутился потом полицейский. Он всегда шутил и смеялся — но его смех часто казался Кальдмееру наигранным, фальшивым, словно грим, не смытый клоуном после выступления. Ротгер выглядел по-настоящему открытым и общительным — но никогда не рассказывал о себе ничего важного. Все его истории были: «вот знал я одного парня, который», «был у нас на работе один интересный случай», «а вы слышали когда-нибудь о», и никогда не были: «однажды я» или хотя бы«вот как-то раз мы». Именно Вальдес являлся инициатором их общения — Кальдмееру бы и в голову никогда не пришло навязывать подобное пациенту, — и было похоже, что ему это почему-то действительно очень нужно. Он нёс очередную ерунду с неизменной улыбкой на лице, но смотрел прямо перед собой таким потерянным взглядом, что казалось, что вот сейчас он сам себя прервёт на полуслове — и, наконец, заговорит о том, о чём по-настоящему хочет поговорить. Но этого никогда не случалось. А несколько раз, когда речь заходила о медицинской практике и карьере или о работе Олафа травматологом, или когда Ротгер как-то особенно задумчиво смотрел на то, как доктор выполняет свою работу, взгляд полицейского становился проницательно-острым, и он уже открывал рот, чтобы о чём-то спросить — Кальдмеер даже точно знал, о чём именно, и, в принципе, был готов ответить. Но Вальдес так ни разу и не спросил. И почему-то даже это Олаф понял без объяснений: Ротгер словно заключал с ним негласную договорённость, что пока полицейский не спрашивает доктора о личных вещах, доктор не станет расспрашивать полицейского.

Иногда Кальдмеер, пользуясь тем, что договоренность была негласной, всё же спрашивал. Например: в их первую встречу Вальдес абсолютно точно выходил из ворот больницы. И не какой-нибудь, а элитной частной клиники. Что он там делал, если так не любит посещать подобные места? В первый раз, нацепив на лицо настолько фальшивую скорбную мину, что, увидь Олаф у кого-то подобную «скорбь» на похоронах, точно решил бы, что«скорбящий» ненавидел покойного всей душой, Вальдес трагическим шёпотом сообщил, что умирает от смертельной болезни. Кальдмеер, будучи врачом, подобных шуток никогда не ценил, о чём немедленно и сообщил пациенту. Поэтому в следующий раз ему под страшным секретом сообщили о тайной операции по разоблачению в упомянутой частной клинике лаборатории по изготовлению то ли наркотиков, то ли биологического оружия. История вышла захватывающей и интересной, но содержала слишком большое количество подробностей — чего полицейский никогда бы себе не позволил, будь операция настоящей. Затем шёл рассказ об очень дальнем, очень старом и очень богатом родственнике, который обещал завещать Вальдесу то ли лодочный сарай в Алвасете, то ли коровий хлев где-то под Надором (эту часть рассказа Ротгер перепутал несколько раз, чего с ним прежде никогда не случалось). Апогеем стала сообщённая с покаянным вздохом «страшная правда» о том, что на самом деле Вальдес состоит на учёте в психиатрическом диспансере, как опасный и буйный псих, и поэтому вынужден периодически проходить там обследования. Тогда Кальдмеер абсолютно серьёзно заявил, что верит и насчёт опасного, и насчёт буйного, и даже насчёт психа, но сильно сомневается, что его действительно поставили на учёт, так как«подобные помешанные обычно слишком хитры, чтобы их поймали, господин Вальдес», и на этом они закрыли тему. Это было три недели назад, и эти три недели стали самым длинным промежутком, в который Ротгер не появлялся в травмпункте. Пока он не пришёл с той самой ножевой раной на руке.