Самый худший пациент

— Я — травматолог в пункте оказания бесплатной помощи, — усмехнулся слегка задетый таким предположением Олаф. — Технически, вы являетесь моим пациентом только до тех пор, пока не выйдете за дверь. И я не лечу вас от рака. Вы мне даже о нём не рассказывали — я сам узнал. Так что вам придётся придумать более вескую причину, почему я не должен ни о чём рассказывать вашему начальству.

— Ну… Потому что я ваш любимый пациент?

— Вы худший пациент из всех, кого я когда-либо лечил.

— Потому что мы друзья?

— Дайте-ка подумать. Вы использовали мой травмпункт для того, чтобы скрыть от вашего собственного врача свою болезнь. И с той же целью вы, как недавно упомянул ваш коллега, почти перестали общаться со своими друзьями — а меня использовали в качестве суррогатной замены: есть с кем поболтать, но не обязательно откровенничать. Мы не друзья, Вальдес, и вы никогда не хотели, чтобы мы ими были, — отрезал Кальдмеер.

Судя по несколько смущённому виду Вальдеса, об этом он задумался впервые. Доктор продолжил:

— У сильнодействующих лекарств могут быть весьма серьёзные побочные эффекты. Вы всё равно не сможете их спрятать. И они не позволят вам нормально работать.

— Я в курсе. Поэтому я и отказался от госпитализации и смены курса лечения.

Возмущённый до глубины души Олаф отвесил Вальдесу затрещину прежде, чем успел сообразить, что делает.

— Вы в своём уме? Собираетесь умереть, только бы не бросать свою работу даже на время?!

— Я. Не собираюсь. Умирать, — отчеканил Ротгер, поднимаясь с кушетки. И добавил, не оборачиваясь, уже от самой двери: — Кроме того, это совершенно не ваше дело.

К тому времени, как Ротгер пришёл снова, Кальдмеер успел остыть, подумать, что был слишком резок, потом подумать ещё раз и прийти к выводу, что с Вальдесом понятие «слишком» приобретает крайне размытые границы, поэтому сожалеть ему особо не о чем. Доктор забеспокоился было, что упрямый полицейский может вообще больше не появиться, но поскольку Ротгер не походил на очень обидчивого человека, Олаф решил, что тот всё же вернётся через неделю-две. Вальдес оказался ещё менее обидчивым, чем полагал доктор, и вернулся через три дня. Он весело поздоровался, широко улыбнулся, отметил, что на улице прекрасная погода — и вообще изо всех сил делал вид, что их предыдущего разговора не было вовсе. Олаф, памятуя, что после того разговора пациент ушёл, не сменив повязку, сперва занялся раненой рукой, и только потом спросил:

— Вы хоть кому-нибудь рассказали?

— Нет, и не собираюсь, — Вальдес перестал фальшиво улыбаться, и от этого Кальдмееру почему-то становилось легче. Хотя видеть этого человека без улыбки было странно и немного грустно.

Дальнейших их разговор больше походил на спор двух детей, нежели на разговор взрослых мужчин:

— Почему?

— А зачем?

— Затем, что вам нужна помощь, чтобы справиться с этим.

— Не нужна, я прекрасно справляюсь.

— Нет, не справляетесь.

— Я в порядке.

— Вальдес, вы впадаете в панику от одной мысли, что можете остаться без работы, которая позволяет вам отвлечься от проблем в будни, а в выходные дни вы бродите по самым злачным местам города в поисках неприятностей. Вы не в порядке. И вам нужна помощь.

— Медицинскую помощь мне оказывают в частной клинике, благодарю.

— Вы прекрасно знаете, что я имел в виду не это. Вам нужно с кем-нибудь поговорить о том, что с вами происходит.

— Я говорю с вами.

— Нет, это я с вами говорю. Поверьте мне, я много лет работал в клинике, я видел, как люди, которых кто-то поддерживал, вставали на ноги после самых тяжёлых травм, которые я сам лично объявлял несовместимыми с жизнью. И я видел, как даже очень сильные люди сдавались и умирали от чего-то куда менее серьёзного — потому что рядом с ними не было никого.

— Я в порядке, — уже куда менее уверенно повторил Вальдес.

— Да вы сами в это не верите.

— Почему вы не хотите ни с кем говорить о своей болезни? — спросил Олаф в следующий раз.

— А почему вы работаете в травмпункте? — ответил вопросом на вопрос Вальдес.

— А почему бы и нет?

— Вы слишком высококвалифицированный врач для травмпункта. И обычный травматолог не стал бы оперировать мне здесь огнестрельное ранение — а вы сделали это, даже не задумываясь, будто так и надо. К тому же вы сами сказали, что работали в клинике, — Вальдес, судя по выражению его лица, включил «рабочий режим», сверля доктора чуть ли не рентгеновским взглядом.

— Я был хирургом, — признался Кальдмеер.

— А почему ушли?

Олаф усмехнулся и туманно отозвался:

— Не то чтобы у меня был выбор.

— Так что случилось с вашей работой в клинике? — Вальдес вернулся к предыдущему разговору так легко, будто с тех пор прошло несколько минут, а не дней.

— А почему вы не хотите ни с кем говорить о своей болезни? — ответил той же монетой Олаф.

— … Ну… я не могу. Никогда ни с кем не говорил ни о чём подобном.

— А вы пробовали?

— …

— Странно, на вас это не похоже — сдаваться, даже не попробовав.