Счастье

Обещание. Это то, что может заставить Эйдэна подняться с кресла и доползти до ванной, безжалостно давя в себе вопросы. Нет, он не хочет знать об этом синеглазом подарке ничего. Но ровно до того времени, пока лично не увидит. Ханна умела если не удивлять, то беспринципно интриговать, уж точно. И пользовалась этим преимуществом совершенно бессовестно. Вот и сейчас тащит в ванную, хотя художнику настолько лень передвигаться, что даже трутни в сравнении с ним — живчики и работяжки. Но… шаг, еще шаг, и еще несколько за ним. И прохладная поверхность соприкасается со спиной, тогда как теплая вода махрово обволакивает тело, принимая в нежнейшие объятья. Осторожно проникает во все складочки кожи, напитывает ароматом лаванды. Безусловно, Ханна знает предпочтения маэстро. Она обо всем позаботится. И о том, что руки Эйдэна в бинтах. Настойчивые мягкие ладони скользят по телу. Никаких губок и посторонних предметов. Лишь пена и вода. И руки. Заботливые, теплые, предупредительные. Словно он — тончайший фарфор эпохи Мин, драгоценный и хрупкий. Осторожные прикосновения, которые не столько омовение, сколько разглаживание усталости и пресыщения. Вода забирает все, чем смог испачкать, измарать Эйдэна верхний мир. Это ритуал. Торжественный и таинственный. И Ханна никому его не уступит. Она движение за движением, жест за жестом, возвращает художника в Париж, в умиротворительную откровенность его обнаженной честности и жестокости. Да, честность всегда жестока, особенно, когда не прячется за покровами ханжества и лицемерия, когда отрицает все ненастоящее. Миг за мигом, Ханна сдирала наросшую чешую поверхности с художника, обнажая его душу, возвращая к естеству.

Кресло. Приглушенный свет, скрывающий в своей тени силуэт Эйдэна. Он чист и невинен, и готов к преподнесению подарка. Новая кожа лоснится капельками воды, перламутром блестящими на груди в распахе шелкового халата.

Ханна умела двигаться бесшумно, мгновенно исчезать и мгновенно возвращаться, даже если после ее ухода проходил час, полтора, два. Так и сейчас, пока блаженно отдыхающий маэстро располагался в любом кресле, она вылетела из комнаты, приглушив лампы, налив драгоценного добытого недавно вина ему в бокал, раскидав поручения всем тем, кто попался ей навстречу и влетев в комнату.

— Эй, Поль, пора просыпаться, — Ханна склонилась над кроватью, где спал мальчик, — волшебник очень хочет тебя увидеть.

Поль открыл глаза, его фея звала его, будила, ее руки были такими теплыми, мягкими, ухоженными, даже руки матери не были такими… Поль замер на секунду, показалось, что от счастья вот-вот разорвется кожа. И с чего бы это? Зеленые глаза феи смотрели с такой нежностью… И он инстинктивно потянулся к ней, а она…

Ханна не могла сдержаться, никак не могла. Понимание того, что метр, дожидается её в соседней комнате, то, что он может слышать каждый её вдох и выдох, то, что этот мальчик так близко, и ресницы Поля трепещут в ожидании чуда…

Пчёлка коснулась детских губ своими. Быть может, спустя двадцать минут она пожалеет о том, что не позволила мэтру увидеть это, но не сейчас… Теплые, дрогнувшие на секунду, но такие влекущие детские губы прикоснулись к ней — и она перестала чувствовать биение своего сердца.

— Поль, — Ханна с трудом подавила в себе желание, приподнимаясь над постелью и глядя на мальчика, — волшебник ждет нас. Только пообещай мне…

— Что? — дыхание мальчика обжигало плечо Пчёлки, глаза его были наивно распахнуты и взирали на фею с таким обожанием, что впору бы небу разверзнуться, если бы оно могло читать мысли Ханны.

— Ты не будешь перечить, — Ханна погладила Поля по щеке, — не будешь сопротивляться фокусам, попробуешь просто поверить в то, что с тобой могут происходить такие чудеса… А еще, — Пчёлка помедлила, — ты должен верить мне. Верь. С тобой ничего плохого не случится…

— Я верю. Верю! И очень хочу увидеть художника! — поцелуй Ханны всё еще немного щипал губы. В прошлом месяце Поль хотел поцеловать Розали, внучку садовника, но так и не решился, раньше ему было приятно, всегда очень по-особому приятно от мыслей, что он поцелует Розали, но теперь… сама фея… Какая там Розали!

Ханна благосклонно улыбнулась и, взяв мальчика за руку, повела к дверям.

— А ничего… — щеки Поля вспыхнули, — что я голый?

— Ничего, мой дорогой, так и должно быть, так правильно… Перед волшебниками нельзя ничего скрывать.

Она распахнула дверь.

— Синеглазое чудо, маэстро, — она мягко прижала Поля спиной к себе, полностью показывая детское тело художнику. — Что прикажете, волшебник?