Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
142 мин, 17 сек 19696
— Не интересует как модель, — отмахнулся Эйдэн, начиная срываться, раздражаясь на непонимание простейших по его мнению вещей.
— Вот потому и спрашиваю, — бухгалтер сник, готовясь выслушать очередную истерику художника, на которые тот был щедр.
— Она меня вдохновляет! — фыркнул Мур, поворачиваясь спиной и всем видом показывая, что разговор окончен.
С одной стороны, старый Беня испугался, но с другой… девочке было лет восемнадцать, несмотря на совершенную детскость внешности. К тому же она пришла с улицы, беспризорщина, так что вряд ли можно надеяться на то, что судьба ее пощадила. Не так уж плохо, если Ханна станет любовницей маэстро. Он, конечно, с причудами, но никогда не обижал ни своих моделей, ни любовниц. Покряхтев с досады, старик нашел такое положение вещей не самым худшим и, отбросив ханжество, кивнул, сказав Муру, что девочка останется здесь и он, Беня Монштейн, за ней присмотрит.
Несколькими днями позже бухгалтер понял, насколько ошибся в своих предположениях: художник наблюдал за Ханной и другой девушкой, с которой подопечная Монштейна предавалась содомии. Старик сплюнул, но как-то успокоился, внезапно осознав, что теперь Ханна действительно в безопасности.
Родители покинули её столь неожиданно, что она даже не успела понять, как это произошло. Просто стояла над неглубокой могилой и смотрела на серые гробы. Такие же серые, какой была жизнь этих людей. Серые, добротные, прочные, без единого украшения. Ханна поймала себя на мысли о том, что если бы родители могли выбраться из-под земли, то выбросили бы даже те несколько цветков, что оставили знакомые.
— Не плачь, Ханна, твои родители были добрыми людьми, но и из их смерти ты можешь вынести огромный опыт, — на мгновение шестнадцатилетней девушке почудилось сочувствие в голосе тетки. Но только почудилось. — Все болезни — от нечистоплотности. Содержи себя аккуратно и проживешь долгую жизнь. А смерть сделает тебя только ближе к Господу. В этом грешном мире нам остается только трудиться, трудиться и молиться за то, чтобы новый Судный День случился не так быстро…
Тетка продолжала что-то говорить, но Ханна не слушала. Она думала о том, что осталась совсем одна, что у родителей есть кое-какие сбережения, на приданое хватит, да и доброго имени дворянского рода никто не отнимал.
— И ты, конечно, останешься у меня! Не выброшу же я родную племянницу на улицу! Не волнуйся…
— Но я думала…
— Неисповедимы пути Господни, девочка, вот сейчас он забрал мою сестру, но подарил мне дочь.
— Тётя Джен, я благодарна вам, но…
— Я клянусь, что ничего не измениться в твоей жизни вместе с уходом твоих родителей!
Хорошо, что можно было перевести взгляд на серое надгробие: не стали тратиться на два, выбив имена на одном невзрачном камне. Прямоугольник, врытый в землю, насквозь пропахшую покойниками. Хорошо, что можно спрятать в буквах взгляд, полный отчаяния.
Так Ханна перебралась из одной комнатушки в другую. В доме тётки она прожила еще год.
— Молись, и Господь увидит тебя.
— Учись, и Господь поймёт, что ты добрая и усердная девочка.
— Не перечь, это не доведет до добра.
И Ханна училась, не перечила, скромно опускала глаза. Запреты, запреты, запреты. Поощрения можно было ожидать только от Бога, но он упорно молчал, глядя на Ханну таким же непримиримым и жестоким взглядом, как и тётка. Нет, Ханна не голодала, не ходила в обносках, не мерзла, но всё чаще, всё настойчивее возникала мысль о свободе. Мысль о том, что её жизнь должна быть совсем другой. Какой?
Сегодня Ханна не пошла в церковь. Осенний день был солнечным. Она всё никак не могла привыкнуть к тому, что осенью может светить солнце. Прохлада ночи еще не отступила, песок подморожено похрустывал под ботинками. Раннее утро, до рези в глазах голубое небо, такого нет в Лондоне, толпящийся город заставили свернуть с тротуара в парк. Ханна качалась на качелях, кем-то заботливым устроившим под деревом детишкам развлечение. Подошвы ботинок не касались земли: она так и не выросла до правильного роста. Ни до какого роста она выросла. Всё как ребёнок.
Мыслей не было. Взгляд застыл, оставляя её за гранью фантазий о небольшой комнате, в которую не войдет никто, кроме неё, о том, что она будет нужна кому-то не потому, что того требует чей-то долго, а потому что…
Кто-то тронул её за рукав.
— Ты спишь? Пусти покачаться!
Девочка лет восьми смотрела на девушку умоляюще. Ханна улыбнулась и подсадила малышку.
— А где твоя мама?
— А вон там! Возится с Гарри. А я большая, я могу качаться сама!
— Вот потому и спрашиваю, — бухгалтер сник, готовясь выслушать очередную истерику художника, на которые тот был щедр.
— Она меня вдохновляет! — фыркнул Мур, поворачиваясь спиной и всем видом показывая, что разговор окончен.
С одной стороны, старый Беня испугался, но с другой… девочке было лет восемнадцать, несмотря на совершенную детскость внешности. К тому же она пришла с улицы, беспризорщина, так что вряд ли можно надеяться на то, что судьба ее пощадила. Не так уж плохо, если Ханна станет любовницей маэстро. Он, конечно, с причудами, но никогда не обижал ни своих моделей, ни любовниц. Покряхтев с досады, старик нашел такое положение вещей не самым худшим и, отбросив ханжество, кивнул, сказав Муру, что девочка останется здесь и он, Беня Монштейн, за ней присмотрит.
Несколькими днями позже бухгалтер понял, насколько ошибся в своих предположениях: художник наблюдал за Ханной и другой девушкой, с которой подопечная Монштейна предавалась содомии. Старик сплюнул, но как-то успокоился, внезапно осознав, что теперь Ханна действительно в безопасности.
Родители покинули её столь неожиданно, что она даже не успела понять, как это произошло. Просто стояла над неглубокой могилой и смотрела на серые гробы. Такие же серые, какой была жизнь этих людей. Серые, добротные, прочные, без единого украшения. Ханна поймала себя на мысли о том, что если бы родители могли выбраться из-под земли, то выбросили бы даже те несколько цветков, что оставили знакомые.
— Не плачь, Ханна, твои родители были добрыми людьми, но и из их смерти ты можешь вынести огромный опыт, — на мгновение шестнадцатилетней девушке почудилось сочувствие в голосе тетки. Но только почудилось. — Все болезни — от нечистоплотности. Содержи себя аккуратно и проживешь долгую жизнь. А смерть сделает тебя только ближе к Господу. В этом грешном мире нам остается только трудиться, трудиться и молиться за то, чтобы новый Судный День случился не так быстро…
Тетка продолжала что-то говорить, но Ханна не слушала. Она думала о том, что осталась совсем одна, что у родителей есть кое-какие сбережения, на приданое хватит, да и доброго имени дворянского рода никто не отнимал.
— И ты, конечно, останешься у меня! Не выброшу же я родную племянницу на улицу! Не волнуйся…
— Но я думала…
— Неисповедимы пути Господни, девочка, вот сейчас он забрал мою сестру, но подарил мне дочь.
— Тётя Джен, я благодарна вам, но…
— Я клянусь, что ничего не измениться в твоей жизни вместе с уходом твоих родителей!
Хорошо, что можно было перевести взгляд на серое надгробие: не стали тратиться на два, выбив имена на одном невзрачном камне. Прямоугольник, врытый в землю, насквозь пропахшую покойниками. Хорошо, что можно спрятать в буквах взгляд, полный отчаяния.
Так Ханна перебралась из одной комнатушки в другую. В доме тётки она прожила еще год.
— Молись, и Господь увидит тебя.
— Учись, и Господь поймёт, что ты добрая и усердная девочка.
— Не перечь, это не доведет до добра.
И Ханна училась, не перечила, скромно опускала глаза. Запреты, запреты, запреты. Поощрения можно было ожидать только от Бога, но он упорно молчал, глядя на Ханну таким же непримиримым и жестоким взглядом, как и тётка. Нет, Ханна не голодала, не ходила в обносках, не мерзла, но всё чаще, всё настойчивее возникала мысль о свободе. Мысль о том, что её жизнь должна быть совсем другой. Какой?
Сегодня Ханна не пошла в церковь. Осенний день был солнечным. Она всё никак не могла привыкнуть к тому, что осенью может светить солнце. Прохлада ночи еще не отступила, песок подморожено похрустывал под ботинками. Раннее утро, до рези в глазах голубое небо, такого нет в Лондоне, толпящийся город заставили свернуть с тротуара в парк. Ханна качалась на качелях, кем-то заботливым устроившим под деревом детишкам развлечение. Подошвы ботинок не касались земли: она так и не выросла до правильного роста. Ни до какого роста она выросла. Всё как ребёнок.
Мыслей не было. Взгляд застыл, оставляя её за гранью фантазий о небольшой комнате, в которую не войдет никто, кроме неё, о том, что она будет нужна кому-то не потому, что того требует чей-то долго, а потому что…
Кто-то тронул её за рукав.
— Ты спишь? Пусти покачаться!
Девочка лет восьми смотрела на девушку умоляюще. Ханна улыбнулась и подсадила малышку.
— А где твоя мама?
— А вон там! Возится с Гарри. А я большая, я могу качаться сама!
Страница 19 из 41
