Счастье

Шея болела дьявольски. Поступательные движения на протяжении полутора часов способны утомить и не такого стойкого, как Эйдэн. Столь затяжного минета не случалось уже давно. — Пожалуй, на этом стоит остановиться, — проговорил вслух художник, устало заваливаясь в кресло и на лету схватывая опиумную трубку. Иногда тянуло вот так, по старинке. Не любил Эйдэн новомодную тягу к кокаину, хотя ни одним волосом не мог принадлежать к поколению истинных ценителей опиума. Но миниатюрная трубка с длинным инкрустированным яшмой чубуком выглядела настолько привлекательно, что настоящий ценитель красоты не смог устоять перед искушением подобного эстетства. Это вам не купюрами дорожки загребать. Рассыпчатый дымок вонзился в потолок, дробя ворота мироощущения в молекулы. Поправ все правила и нормы, Эйдэн зажал чубук в зубах едва ли не на манер корсаров в момент абордажа и ринулся в атаку. Боль в шее растворилась, вытесняемая иным сознанием, чувством полного погружения в сетесплетения снастей вдохновения. Циан масла вызверился оскалом бездны, расползаясь по грубым волокнам полотна. Случайный любовник, пассия на один вечер, даже не подозревал, что видит рождение новой фантасмагории, не ведал, что многие влиятельные и состоятельные личности многое отдали бы, лишь бы оказаться сейчас на месте этого безымянного парня, нервически вздрагивающего от каждого рывка кистью. Эйдэн был приверженцем старой школы, классики, он писал маслом по холсту, отвергая и отрицая новые методики. Но то, что рождалось под кистью самопровозглашенного творца, вряд ли могло вписаться в классические каноны. Как и сама внешность художника: тщедушное на вид, но крепкое и жилистое тело было облачено в кургузые шортики, дополненные органзовым шарфом, двумя витками обвивающего нервическую шею. Выстрелы кисти попадали прямо в цель полотна, взрывая очередями красок кончики вздрагивающих ресниц. Случайный зритель ежился и сминался, пытаясь стать незаметным, не попасть под ураганный фатум откровений художника. Неизвестный внезапно понял, насколько лишний он здесь, насколько несуразными казались его попытки овладеть этим худобедрым фриком, райской пташкой в оперении собственных иллюзий. Но под резкими очертаниями пламенеющего коллапса иллюзорным начинал казаться именно этот, реальный мир. Он уходил, убегал все быстрей и дальше от этого случайного зрителя, погружая, оставляя наедине с пальцами творителя, рождающего фиолетовые цветы выстрелов молний на фоне морского дна, изукрашенного этническими картинами ацтеков, совокупляющихся с разлотосованным именем Кришны. Мастер выводил, смешивал, надругивался и возводил в святыню, и снова смешивал с пыльцой на крыльях пчел, разливал по кринкам, продавая на предрассветном базаре. Одноразовый любовник почувствовал себя настолько лишним, что предпочел незаметно испариться из студии, оставляя мастера наедине с его творением, еще горящим, еще сочащимся из-под кисти на грубо-сколоченные доски полотна. Комната опустела, но наполнилась. Резкие запахи масла смешались окончательно со сладковатым дымом, вытесняя запах непрошенного гостя, который был на этот вечер всего лишь инструментом познания усталости и обыденности. Эйдэн капризно отмахнулся от сквозняка закрывшейся двери и, отступив на шаг, впился взглядом в сотворенное крушение иллюзий. Если бы здесь мог существовать рассвет, то он растекся бы розовым маревом по плоскости посторгазмического транса. Чопорный фартук горничной из викторианской эпохи ввергал художника едва ли не в благоговение. Если и было что-то в этом мире, способное застопорить сознание экзальтированного Эйдэна, так это костюмы эры целомудрия. Он был весьма придирчив и требователен, сам создавал эскизы униформы, впитывая циничность и лицемерие давно умерших постулатов. Затянутая наглухо под кружевной воротник прислуга сообщила, что прибыл долгожданный гость с товаром. Художник не любил прожженных и испорченных детей подворотен, предпочитая целомудренных и вышколенных отпрысков почтенных семейств. Ломка таких выглядела более естественно и привлекательно в глазах эстета. Замшевый пол приятно пружинил под обнаженными ступнями, обостряя восприятие происходящего до игольчатой мозаики экстаза. Эйдэн уселся в кресло, настраиваясь вкусить изысканное блюдо человеческих страстей, приправленное осознанием грехопадения. Было нечто весьма экзотическое в созерцании свержения постулатов воспитания и ханжества, впитанных в кровь малолетних представителей благовоспитанного общества. Нет, Эйдэн не был жесток, он всего лишь хотел понять, что рождается за гранью сознания, когда экстатическое ошеломление проникает в испорченный, но чистый детский мозг. Это блюдо из самых изысканных деликатесов. Быстрые пальцы верной Ханны проследовали по шее девочки, спускаясь к нежно-розовым соскам еще не обозначившейся груди. Жертва была привязана к столу, заранее приготовленному для подобных занятий. Глаза ее были закрыты повязкой, уши заполнены бьющими нотами Брамса. Какофония звуков сопровождалась такой же дерзкой какофонией ощущений. Умелые руки Ханны следовали по изначально заведомым точкам, ломая сопротивление, сводя его на нет. Когда пальцы коснулись кожной складки ниже живота, девочка выгнулась дугой, не в силах сдержать стон. Она была морально не готова к тому, что с ней сделают похитители. Не предполагала такого взрыва всепоглощающей нежности, рождающей за собой чувственность. Это было не просто приятно и непознанно, это рождало неизвестный жар в крови и робкое желание просить о продолжении. Девочка молчала, мысленно сопротивлялась, стискивая зубы, но тело предавало, все сильней и глубже погружая в грани сладко-терпких ощущений. Если бы она могла видеть, знать, что совсем рядом надрывно дышит и тянется губами, пальцами некто, кто содрогается от видимой картины, расплавляясь во вкусоощущениях, выступающих вязкими липкими пятнами на гульфике шорт, наверное, девочка бы… а чтобы она сделала, узнав, что стала пищей, изысканным и тонким наслаждением для взора сумасшедшего художника?Красные тягучие капли скатывались на пол, разбиваясь о зеркально-ровную поверхность. Звук их падения белым шумом фонил в ушах Элен. Девушка вошла в студию и застыла в дверях, не смея ступить и шага. Она была новенькой, недавно прошла отбор и только сегодня прибыла в салон. Горничная проводила модель до дверей кабинета Мура и скрылась по своим делам. Конечно же, Элен была наслышана об эксцентричности и чудачествах безумного художника, но при первой встрече он показался ей невероятно милым и безобидным, так смешно фыркал в перья своего боа. Потому-то и казались его причуды милыми, чем-то из разряда кричащих карнавальных нарядов и вычурной манеры поведения. Сейчас же Элен видела совсем другое: затянутый в мягкие кожаные штаны и жилетку, строгий и уверенный в движениях, художник хладнокровно располосовывал спину девушки, лежащей на столе, похожим на операционный. Лицо жертвы побледнело, темные круги залегли под глазами. Она еще дышала, но не шевелилась. Элен решила, что несчастная потеряла сознание от болевого шока и потери крови. Спина представляла собой взлохмаченное кровавое месиво, над которым сосредоточился безумный Мур. Элен не видела, что он делает, то и дело тыркая тонким пинцетом в сочащиеся лохмотья кожи, но подсознание успешно дорисовывало жуткую картину выдергивания нервов и сосудов, то и дело поблескивающих на кончике пинцета. Девушка бессильно прижалась к дверному косяку, заворожено глядя на маньяка. — А, ты новенькая. Элен, кажется. Тоже хочешь? — Эйдэн повернулся, отвлекшись от кровавого пиршества. — Ннннееет… — робко пролепетала девушка, пулей вылетая из студии. Эйдэн пожал плечами и, взяв в руки пульверизатор, принялся смывать кровавые потеки с изуродованной спины. Спустя три часа было назначено собрание моделей. Девушки развалились на мягких диванах и о чем-то восторженно перешептывались, окружив одну из коллег. Вошедшая Элен не сразу разглядела виновницу волнений, но когда увидела лицо, то едва не вскричала:— Это же ты! Ты же умерла!— О чем ты? — на Элен невозмутимо смотрела «жертва». — Но разве ты не истекла кровью? — С чего бы? Не та процедура, чтобы кровопотеря была хоть сколь-нибудь критичной. Но красота такая… — «жертва» вновь переключилась на восторги, с гордостью демонстрируя подругам спину. Утонченная многоцветная татуировка, инкрустированная стразами разных цветов, действительно могла являться предметом гордости. Элен застыла… — А… кровь?— На красном лучше видны камни, так что без красителя никак, а то испорчу все, — в общий девичий лепет вмешался голос Мура. — Но… там же пахло кровью!— Тебе почудилось. Подсознание иногда играет с нами злые шутки, — Эйдэн улыбался, с видимым удовольствием рассматривая произведение искусства, которое теперь размещалось на спине модели. Щебечущие феечки рассыпались по кабинету, размещаясь полукругом, вглядываясь в художника, словно в икону, ловя каждое его слово. Собрание было приурочено к появлению новой модели и запланировано как общее знакомство. И лишь хихикающие перешептывания дали понять Элен, что она попала в весьма необычный салон. В отличие от бытовавшего мнения, что все хозяева подобных заведений приторговывают девочками как проститутками, господин Мур оказался едва ли не еретиком и отступником от устоявшихся канонов. В его заведении было запрещено не просто прикасаться к моделям, но даже намек на то, чтобы попользоваться девочками воспринимался хозяином как личное оскорбление. Эйдэн не был образчиком целомудрия и уж точно не являлся пуританином. Всего лишь считал, что каждый должен заниматься своим делом, и его галерея — выставка красоты, цитадель эстетического восприятия женской красоты. А продажных девиц и в борделях хватает, которых здесь, в Париже, на каждом углу. Художник не только в душе, но и по призванию и профессии, Мур полагал, что его девочки — произведения искусства. Он с каждой работал лично, превращая женское тело в символ, в драгоценность, ощутить вкус которой — наивеличайший из запретов. Выглядело это так, словно у Мура собственная религия. Впрочем, именно так все и было. Когда-то в незрелой юности, он сказал одному человеку в ответ на лишение наследственного дела, что ему мало какой-то там отцовской адвокатской конторы, ему нужен весь мир. И теперь этот мир лежал у ног самопровозглашенного божества, а оно попирало его изящной сандалией, облекающей напедикюренные пальцы в тонкие серебристые ремешки.