Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
142 мин, 17 сек 19701
Ясность взора и мысли постепенно возвращались к Эйдэну, так же как и ясность речи. Если раньше художник считал, что у него проблемы со зрением, то сейчас был уверен, что у него проблемы и с речевым аппаратом. Похоже, что опиум являлся панацеей едва ли не от всех болезней мастера. Естественно, мнимых. Но, как говорится, какие болезни, такое и лекарство. Главное — верить. Эффект плацебо срабатывал, поскольку Эйдэн верил. Но, возможно, были и другие причины. Когда-то перепробовав массу наркотических веществ, неоднократно поспорив на эту тему с Жаном, художник остановил свой выбор на опиуме и больше не экспериментировал, решив то ли по действию опиума, то ли по эстетизму употребления, что именно этот яд станет его спасением. Вот и сейчас, разговаривая с Ханной, он «спасался».
Мысль, высказанная девушкой, гвоздем вбилась в мозг Эйдэна, заставляя мысленно вернуться в прошлое, к тому самому моменту, когда он нашел себя. Это ведь были девочки, маленькие девочки, пусть и одна почти достигла возраста и тела девушки, но все-таки. Именно они пробудили ту первую волну восторга, которую художник так тщетно искал все эти годы. Сам того не осознавая, Эйдэн затрепетал…
— Да… да… именно так… какая же ты умница…
Он пританцовывал вокруг Ханны, вовлекая девушку в незамысловатый в своей безрассудности и непоследовательности хоровод.
Она, конечно, была умницей, но от странного поведения мэтра терялось всё, что могло бы свидетельствовать хоть о каком-то наличии головного мозга, тем более о том, что в нем возможны хоть какие-то нервные процессы. Ханна смотрела на него огромными глазами, несколько ошалевшая от того, что ее не просто не выставили на улицу, более того, поняли и приняли.
За последний год мытарств она настолько прониклась сложностями жизни на улице, болью желудка от голода, осипшим голосом и больным горлом, что готова была, казалось, на всё, лишь бы её не выгнали из того относительно благополучного гнёздышка, в котором сейчас она оказалась. Тем более странным выглядело довольное пританцовывание Эйдэна, едва ли восторг от тех слов, что она произнесла. Если бы кто-то из её родного окружения узнал о том, что на самом деле делает её счастливой, то наверняка вызвал бы полицию и психиатрических врачей, но здесь… Здесь её пристрастие становилось панацеей не только для неё, но и для других… Всё же, однажды решившись спуститься в ад, она не ошиблась: она оказалась на своём месте.
— Всё, что пожелает мэтр.
И Ханна легко склонила голову в поклоне и выскользнула из кабинета, стараясь отдышаться за захлопнутой дверью. Сейчас она знала, что всё так, как нужно. И можно больше ни за что не волноваться. Кроме здоровья и благополучия того, кто стал для неё средоточием жизни.
Конечно же, она не может не услышать его. Кое-кто удивляется: мол, как она, находясь в другом конце здания, а то и на другом конце города может услышать его — и тут же примчаться. Словно какие-то нити натягиваются, когда он говорит «где же ты», и позванивают колокольчиками, которые она не может не услышать.
Так и сейчас. Она уже убедилась в том, что Поля доставили домой, она привела себя в порядок и согнала со щек бешеный румянец, она уже вновь была серьезной и сосредоточенной, пересчитывающей бутылки дорогого вина, припрятанного в подвале, дабы выяснить, не пора ли пополнять запасы. И словно почувствовала, как салон снова задышал — мэтр вышел к своим птичкам, мэтр уже хлопнул в ладоши, мэтр уже прочистил горло и готов испить того сладкого яда, что щедро предоставляет ему дымящийся фонарями и похотью Париж.
— Я здесь, ваше величество, — в последнее время Ханна взяла в привычку обращаться к Эйдэну именно так, отчего-то ей казалось, что он король в этом затемненном королевстве кривых зеркал, мягких огней, сладких вин, светлых женщин, нервных мужчин и восхитительных картин. Прозвище прижилось, и Ханна очень его любила.
Сейчас, глядя на мэтра, Пчёлка в мгновение поняла, что ему требуется. Она щелчками пальцев раздавала распоряжения гарсону, подавшему Эйдэну бокал с вином, горничным, в секунду бросившимся к девушкам, вызывая их в салон, повару, разжигающему печи… и да! Ханна никогда не позволила бы никому иному выглянуть на улицу, чтобы оценить ситуацию, погоду, настроение города, дабы вынести приговор:
— Да, мэтр, этот вечер удастся!
Гости рассажены, все по местам. Напитки искрятся в бокалах, дымят сигары, сгущая воздух. Темнота, разбавленная только отсветами угольков на кончиках сигар. Миг тишины, затаенного ожидания. Уже не шуршит подолами прислуга, затих наёмный гарсон, опершись на стойку. Время остановилось.
Мысль, высказанная девушкой, гвоздем вбилась в мозг Эйдэна, заставляя мысленно вернуться в прошлое, к тому самому моменту, когда он нашел себя. Это ведь были девочки, маленькие девочки, пусть и одна почти достигла возраста и тела девушки, но все-таки. Именно они пробудили ту первую волну восторга, которую художник так тщетно искал все эти годы. Сам того не осознавая, Эйдэн затрепетал…
— Да… да… именно так… какая же ты умница…
Он пританцовывал вокруг Ханны, вовлекая девушку в незамысловатый в своей безрассудности и непоследовательности хоровод.
Она, конечно, была умницей, но от странного поведения мэтра терялось всё, что могло бы свидетельствовать хоть о каком-то наличии головного мозга, тем более о том, что в нем возможны хоть какие-то нервные процессы. Ханна смотрела на него огромными глазами, несколько ошалевшая от того, что ее не просто не выставили на улицу, более того, поняли и приняли.
За последний год мытарств она настолько прониклась сложностями жизни на улице, болью желудка от голода, осипшим голосом и больным горлом, что готова была, казалось, на всё, лишь бы её не выгнали из того относительно благополучного гнёздышка, в котором сейчас она оказалась. Тем более странным выглядело довольное пританцовывание Эйдэна, едва ли восторг от тех слов, что она произнесла. Если бы кто-то из её родного окружения узнал о том, что на самом деле делает её счастливой, то наверняка вызвал бы полицию и психиатрических врачей, но здесь… Здесь её пристрастие становилось панацеей не только для неё, но и для других… Всё же, однажды решившись спуститься в ад, она не ошиблась: она оказалась на своём месте.
— Всё, что пожелает мэтр.
И Ханна легко склонила голову в поклоне и выскользнула из кабинета, стараясь отдышаться за захлопнутой дверью. Сейчас она знала, что всё так, как нужно. И можно больше ни за что не волноваться. Кроме здоровья и благополучия того, кто стал для неё средоточием жизни.
Конечно же, она не может не услышать его. Кое-кто удивляется: мол, как она, находясь в другом конце здания, а то и на другом конце города может услышать его — и тут же примчаться. Словно какие-то нити натягиваются, когда он говорит «где же ты», и позванивают колокольчиками, которые она не может не услышать.
Так и сейчас. Она уже убедилась в том, что Поля доставили домой, она привела себя в порядок и согнала со щек бешеный румянец, она уже вновь была серьезной и сосредоточенной, пересчитывающей бутылки дорогого вина, припрятанного в подвале, дабы выяснить, не пора ли пополнять запасы. И словно почувствовала, как салон снова задышал — мэтр вышел к своим птичкам, мэтр уже хлопнул в ладоши, мэтр уже прочистил горло и готов испить того сладкого яда, что щедро предоставляет ему дымящийся фонарями и похотью Париж.
— Я здесь, ваше величество, — в последнее время Ханна взяла в привычку обращаться к Эйдэну именно так, отчего-то ей казалось, что он король в этом затемненном королевстве кривых зеркал, мягких огней, сладких вин, светлых женщин, нервных мужчин и восхитительных картин. Прозвище прижилось, и Ханна очень его любила.
Сейчас, глядя на мэтра, Пчёлка в мгновение поняла, что ему требуется. Она щелчками пальцев раздавала распоряжения гарсону, подавшему Эйдэну бокал с вином, горничным, в секунду бросившимся к девушкам, вызывая их в салон, повару, разжигающему печи… и да! Ханна никогда не позволила бы никому иному выглянуть на улицу, чтобы оценить ситуацию, погоду, настроение города, дабы вынести приговор:
— Да, мэтр, этот вечер удастся!
Гости рассажены, все по местам. Напитки искрятся в бокалах, дымят сигары, сгущая воздух. Темнота, разбавленная только отсветами угольков на кончиках сигар. Миг тишины, затаенного ожидания. Уже не шуршит подолами прислуга, затих наёмный гарсон, опершись на стойку. Время остановилось.
Страница 24 из 41
