Перышки боа слегка подрагивали в такт учащенному дыханию Эйдэна. Стремящийся к бесконечной серости холл выстрелил пестросмешением жизни, ссыпаясь грудой колких искр к ногам художника. Ощущений от увиденного не могла испортить даже безвкусная армированная рамка, служившая вместилищем воистину сюрреалистического полотна…
142 мин, 17 сек 19711
Город гнил на глазах, расползаясь вязкой желейной жижей болезнетворной мерзости. И Ханна шла по этому городу, словно единый светоч, изгоняющий тьму. Под её напором нечисть отступала, пускалась в бегство, бесчисленно погибая под сверкающим мечом.
— Это безнадежно, девочка. Мы не сможем с этим бороться. Лучше бросить все силы на оборону салона и художника, — говорил повар, но девушка его словно не слышала. Или попросту не слушала. И снова каждый вечер выходила на охоту, с досадой замечая, что ситуация становится лишь хуже.
Салон художника словно отгородился от просочившейся в Париж мерзости, оставаясь единственным светлым островком не только на Монмартре, но и всем городе. Расставленная магистром де Молье защита, укрепленная архангелом, ежедневно подпитывалась странными молитвами старого еврея. Габриель и магистр лишь переглядывались, внезапно обнаружив, что Беня ничему не удивляется, применяет свои знания тонко и расчетливо, не тратясь на объяснения. На первый же вопрос о его познаниях, он отмахнулся, обронив, что народ Господень подобной защите научен издревле и каждый знает, как укрыться от Дьявола и избежать его искушений. В ответ на это Молье смачно чертыхнулся, проворчав что-то о проклятых христопродавцах, а Габриель лишь улыбнулся шире. Ханна же вообще не обращала внимания на старого еврея, вернее, на его занятия по укреплению салона. Она была свято уверена, что Беня — колдун. И вообще, все евреи колдуны. Но это не мешает отмечать, что старик ей был приятен. Девушка предпочитала не забивать свою головку ненужными догадками и домыслами, предпочитая бороться с навалившейся напастью как умела. Оружием. Понятным и простым. Берешь и рубишь. Даже не умея пользоваться. Хорош клинок архангела, не позволяет нечисти напасть. Потому и можно их рубить, как хворост. Жаль, что только самых слабых. Паразитов. Габриель предупредил, что если столкнется с демоном — бежать со всех ног. Ни меч, ни смелость не помогут девушке справиться с настоящим врагом. Разве что «крыс» косить. Но даже в жажде мести девушка голову не теряла и охотилась только на мелочь, полностью взваливая на них расплату за свои страхи.
Город, окутанный саваном ожидания, предчувствия. Время застыло, вычеркнутое из необходимых величин существования. Разверзшаяся пасть преисподней все больше и больше заглатывает Париж, а жители лишь устраивают очереди в больницы. И вспоминают Бога, исторично молятся, лишь бы их миновала чаша сия. Город. Прогорклый дымом костров сжигаемых трупов, отравленный безнадежностью, которая вырвала последний свет из глаз жителей, в считанные дни подминая под себя сотнями смертей. Город, в котором на крыше мезонина сидит Дьявол и с тоскливым вожделением смотрит напротив, на крохотный, словно кукольный особняк, который светится неприступностью и чистотой, столь непривычной для прочих домов города, погрязшего в смерти. И больше нет доступа в этот особняк. Нет даже возможности видеть странного художника, чью душу оценили настолько высоко…
— Господин, он вам так нужен?
— Я бы сказал, жизненно необходим. Мне без него тоскливо.
Дьявол принюхивается к пальцам, которые всё ещё хранят странный запах масел. Краски. Падающая с кисти капля. И уже не смыть этот запах. Не спрятаться от желаний, понимая собственную несостоятельность их воплощения. Наверное, он может только убить художника, но не заполучить. И светится, режет глаза нестерпимым сиянием эта душа. Он никогда такой не видел. Ни один святой не обладал такой. Настолько сильной, чистой. Невероятной. И лишь тоска, ноющая в груди, сосущая тоска всё глубже заползает, ранит. Роняет в одиночество и топит. Можно лишь захлебнуться этой болью, не понимая её причин. Без возможности отступить.
— Господин… я приведу вам его. Лишь разрешите…
Дьявол молча кивает, позволяя. Что ж, можно отмахнуться, сказать: они сами виноваты, их не должно быть четверо. Они сами провозгласили эту войну. Начало конца.
Ханна привычно поглощала ужин, запивая вином. Она исподлобья поглядывала на собравшихся, которые стали настолько привычными в моменты трапезы, что иногда хотелось их сменить на кого угодно, лишь бы не видеть этих лиц. Новости обсуждать не хотелось. Они, как и прежде были неутешительными и одинаковыми: нечисть расползалась по городу мелкими группами, люди искали спасения в больницах, всё чаще обращались в церковь, но картина лишь становилась хуже. Пережевывать одни и те же вести вприкуску с ужином не хотелось. Всё было как обычно в последние вечера, когда все четверо собирались на кухне. Наверное, молчание всё же перетекло бы в беспредметный разговор о том, что происходит, как это началось, и что делать с умирающим городом, если бы не…
Эйдэн вошел на кухню. Художник выглядел растеряннее, чем обычно. В его глазах — глазах обиженного ребёнка — блестели слёзы. Расхристанная у ворота рубашка была располосована косым крестом, багрилась по краям. Зажатый в пальцах нож кровоточил на пол, накапывая теплую лужу. Запах крови резанул по ноздрям собравшихся.
— Это безнадежно, девочка. Мы не сможем с этим бороться. Лучше бросить все силы на оборону салона и художника, — говорил повар, но девушка его словно не слышала. Или попросту не слушала. И снова каждый вечер выходила на охоту, с досадой замечая, что ситуация становится лишь хуже.
Салон художника словно отгородился от просочившейся в Париж мерзости, оставаясь единственным светлым островком не только на Монмартре, но и всем городе. Расставленная магистром де Молье защита, укрепленная архангелом, ежедневно подпитывалась странными молитвами старого еврея. Габриель и магистр лишь переглядывались, внезапно обнаружив, что Беня ничему не удивляется, применяет свои знания тонко и расчетливо, не тратясь на объяснения. На первый же вопрос о его познаниях, он отмахнулся, обронив, что народ Господень подобной защите научен издревле и каждый знает, как укрыться от Дьявола и избежать его искушений. В ответ на это Молье смачно чертыхнулся, проворчав что-то о проклятых христопродавцах, а Габриель лишь улыбнулся шире. Ханна же вообще не обращала внимания на старого еврея, вернее, на его занятия по укреплению салона. Она была свято уверена, что Беня — колдун. И вообще, все евреи колдуны. Но это не мешает отмечать, что старик ей был приятен. Девушка предпочитала не забивать свою головку ненужными догадками и домыслами, предпочитая бороться с навалившейся напастью как умела. Оружием. Понятным и простым. Берешь и рубишь. Даже не умея пользоваться. Хорош клинок архангела, не позволяет нечисти напасть. Потому и можно их рубить, как хворост. Жаль, что только самых слабых. Паразитов. Габриель предупредил, что если столкнется с демоном — бежать со всех ног. Ни меч, ни смелость не помогут девушке справиться с настоящим врагом. Разве что «крыс» косить. Но даже в жажде мести девушка голову не теряла и охотилась только на мелочь, полностью взваливая на них расплату за свои страхи.
Город, окутанный саваном ожидания, предчувствия. Время застыло, вычеркнутое из необходимых величин существования. Разверзшаяся пасть преисподней все больше и больше заглатывает Париж, а жители лишь устраивают очереди в больницы. И вспоминают Бога, исторично молятся, лишь бы их миновала чаша сия. Город. Прогорклый дымом костров сжигаемых трупов, отравленный безнадежностью, которая вырвала последний свет из глаз жителей, в считанные дни подминая под себя сотнями смертей. Город, в котором на крыше мезонина сидит Дьявол и с тоскливым вожделением смотрит напротив, на крохотный, словно кукольный особняк, который светится неприступностью и чистотой, столь непривычной для прочих домов города, погрязшего в смерти. И больше нет доступа в этот особняк. Нет даже возможности видеть странного художника, чью душу оценили настолько высоко…
— Господин, он вам так нужен?
— Я бы сказал, жизненно необходим. Мне без него тоскливо.
Дьявол принюхивается к пальцам, которые всё ещё хранят странный запах масел. Краски. Падающая с кисти капля. И уже не смыть этот запах. Не спрятаться от желаний, понимая собственную несостоятельность их воплощения. Наверное, он может только убить художника, но не заполучить. И светится, режет глаза нестерпимым сиянием эта душа. Он никогда такой не видел. Ни один святой не обладал такой. Настолько сильной, чистой. Невероятной. И лишь тоска, ноющая в груди, сосущая тоска всё глубже заползает, ранит. Роняет в одиночество и топит. Можно лишь захлебнуться этой болью, не понимая её причин. Без возможности отступить.
— Господин… я приведу вам его. Лишь разрешите…
Дьявол молча кивает, позволяя. Что ж, можно отмахнуться, сказать: они сами виноваты, их не должно быть четверо. Они сами провозгласили эту войну. Начало конца.
Ханна привычно поглощала ужин, запивая вином. Она исподлобья поглядывала на собравшихся, которые стали настолько привычными в моменты трапезы, что иногда хотелось их сменить на кого угодно, лишь бы не видеть этих лиц. Новости обсуждать не хотелось. Они, как и прежде были неутешительными и одинаковыми: нечисть расползалась по городу мелкими группами, люди искали спасения в больницах, всё чаще обращались в церковь, но картина лишь становилась хуже. Пережевывать одни и те же вести вприкуску с ужином не хотелось. Всё было как обычно в последние вечера, когда все четверо собирались на кухне. Наверное, молчание всё же перетекло бы в беспредметный разговор о том, что происходит, как это началось, и что делать с умирающим городом, если бы не…
Эйдэн вошел на кухню. Художник выглядел растеряннее, чем обычно. В его глазах — глазах обиженного ребёнка — блестели слёзы. Расхристанная у ворота рубашка была располосована косым крестом, багрилась по краям. Зажатый в пальцах нож кровоточил на пол, накапывая теплую лужу. Запах крови резанул по ноздрям собравшихся.
Страница 34 из 41
