Счастье

Странные люди зависли на редких проводах из оранжевых листьев. Да и не люди вовсе. Прозрачный морозный воздух сгущает краски, делая их невыносимо яркими, кричащими. В бархатной пасмури неба ни намека на тучу или солнечный отблеск. Не мрачно, но прозрачно. Словно кто-то отмыл стекла зрачков до бриллиантовой чистоты. Осень. Странное время для странных людей. И они снегирями громоздятся по ветвям рябины, не вступив в зиму, но уже зимуя. Они трещат по скамейкам и переругиваются с голубями, они тонут в палой листве, обходя пряно пахнущие проталины в мостовой, словно лужи. Желтым по серому, оттого ярко до рези в глазах. И мягко-шуршаще метлой по тротуару. Вихрь в полном безветрии, переплетение танца опавшей листвы. Странный воздух, холодный, колючий, который везде и которого мало. Пресыщение озоном опасно кружит голову, обжигая грудь новой порцией вдоха. Париж уныл, но вдруг поражает своей чистотой, словно рачительная хозяйка, проветривающая дом перед тем, как лечь спать. Скоро сон. Но до него еще не так мало, как кажется. Еще есть время надышаться чистым ядом палых листьев и жухнущих цветов. И болезненно-пьяный запах хризантем. Игольчатый и ржавый. Шурх-шурх. Словно метла по булыжникам. Тихо-тихо, и только размеренное пошоркивание метлы из вишневых прутьев. Есть в этом всем какое-то невыносимое колдовство, даже раздражающее. И оттого понятное. Мир становится странным, заражая всё и всех вокруг своим состоянием, развешивая бытие на проводах из палых листьев. Мир становится тихим, словно из него незаметно высасывают жизнь, развешивая бездушные тела по фонарным столбам. И кто-то вырезал все звуки. Лишь дворниковым шорохом осыпаются здания. Крупица за крупицей, камешек за камешком, кирпичик за кирпичиком. В прозрачном звенящем воздухе симфония распада. И ни одной живой души. Париж умер. Сдался под небывалым натиском невидимой власти, не крушащей, но растляющей, рассыпающей на крохи величественный город. В морозном порыве не чувствуется даже запах разлагающейся плоти. Всё замерзло. Остекленело. Очистилось. Дьявол не любит грязи.

Одинокий но живой, светящийся. Дом. Миниатюрный вычурный особнячок Монмартра. Жилище безумного художника. Здесь жизнь. Здесь шум и вопли, и тлетворный запах размозженных демонов. Последний оплот сопротивляющихся всеобщему забвению. Всё произошло настолько быстро, что даже Габриель не успел опомниться. Ханна же стояла плечом к плечу архангела и внезапным откровением понимала: как глупы люди в своих предположениях конца, всё тихо и неизбежно. Никто не сможет противостоять этой силе. Разве что Бог. Но он молчит. Он не торопится спасать своих детей. Видимо, Он любит их по-разному. И готов пожертвовать одними ради других. Другого. Понять бы только что идёт за этой жертвой? И как бы ни был боготворим и обожаем Эйдэн, но неужели он настолько ценен, чтобы пожертвовать целым миром? Вопросы без ответов. И Ханна лишь крепче сжимает меч в руках, с гортанным криком вклиниваясь в наваливающуюся толпу бесов.

— Я… не знаю, что делать с мечом… — Монштейн вышел на крыльцо в помощь товарищам и застыл. Немой возглас застыл в выцветших глазах.

— Косить умеешь? — бестолково размахивая мечом, девушка всё же достигала цели и мелкие вражины падали замертво.

— Умел когда-то…

— Вот и коси!

Словно по мысли, блестящий меч засветился сильнее, выныривая из марева привычным и знакомым инструментом. В руках еврея серебрилась сельская коса, вызванивая лезвием нетерпеливую мелодию. Истерично хмыкнув, окинув взглядом сражающихся товарищей, старик неловко крякнул, и… пошел собирать кровавую жатву.

Крестообразные стрелы слетали с тугой тетивы, с невероятной точностью попадая в цель. Сторонний наблюдатель мог отметить, что глазомер магистра тренирован. Вот только не было сторонних наблюдателей. Были четыре воина и бесы. Бесы штурмовали, стремились снести преграду, установленную Габриелем, разбить печати, удерживающие щит.

— Эх, кажется, я поменялся местом с Уриилом, — вздохнул крылатый повар, занося золотой меч архангела.

Глава тринадцатая