Сельдяной король

Филиппченко шагал быстро и деловито. Он знал, что делать.

Там, за домами, были остатки небольшого заводика. Он был похож на сломавшийся, изъеденный кариесом коренной зуб. Мы пробирались туда по тропе между разросшимися палисадниками, избегая широких дорог и лишних встреч. В будках гремели цепями и иногда заходились лаем собаки — их здесь было необычайно много.

И вот мы вышли к заводу. Металлические ворота были выкрашены свежей жёлтой краской и на их фоне чернел наглый силуэт грача.

У нас в посёлке Степан Макарович такого не допускал. Слонам приходилось ночевать дома и собираться за липкими столами кафе возле станции. А здесь царила настоящая тихая вольница.

Филиппченко пошёл в обход. Я за ним, тщательно оглядываясь по сторонам.

— Там точно нет охраны?— спросил я шёпотом.

— Точно.

— Разве у них штаб не на заводе?

— На заводе тесно. Штаб у них вон там.

— Где?

— Вон там, где дым пошёл.

Я посмотрел и тоже увидел — тяжёлый чёрный столб дыма на фоне серого неба. Фруктовые деревья заслоняли обзор и я не так и не разглядел, откуда он поднимается.

— Почему они горят?— спросил я.

— А я откуда знаю? Поджог кто-то, наверное.

С той стороны, где горел штаб грачей, долетали крики и перегавкивание собак.

Позади завода, перед полосатой трубой, была очень удобная трещина между секциями забора. Рядом росла всеми забытая, одичавшая яблоня. Так что мы легко вскарабкались наверх и перемахнули через кольца колючей проволоки.

Заводик отличался от Сулльского комбината. Он был маленький и чистенький — просто цех, склад и гараж, и всё — не выше двух этажей. Все оконные проёмы были с недавно помытыми стёклами.

Дверь цеха была заперта. Филиппченко достал отмычку и долго ковырялся в замке. Я не выдержал, достал свою, отличную, из оружейной стали, и легко сдвинул язычок.

Я сделал её сам — на уроке труда, по дедушкиному чертежу.

В цеху — пустота и приятный полумрак. Свет из окон лежит на полу светлыми квадратами с чёрными перекрестьями рам. Я сразу понял, какой станок нам нужен. Он стоял в углу, с гирляндой стабилизаторных дисков, серебряным плавильным баком, и калибровочным кристаллом размером в кулак, как и положено, жёлтым и полупрозрачным.

— У них даже электроснабжение есть, — с уважением заметил Филиппченко.

Я подумал, что какое-то электроснабжение могло уцелеть на комбинате. Пусть провода и разобраны, тоже могло что-то сохраниться из старых запасов энергии. Наверное, есть батарея, от которой питается замок на двери в доки. Если механизм замка обесточен, то мы ничего не добьёмся даже с настоящим ключом… Но я не стал ничего говорить. Для Филиппченко такие вещи слишком сложные. Люди не любят неприятных вопросов — ведь каждый такой вопрос тянет за собой другой, ещё более скверный. Например, откуда мы знаем, что у нас именно адмиральский ключ от Сулльского комбината?

Я снял кожух и, как и положено, протёр станок сверху донизу. Даже болтики, которыми он крепился к полу. Филиппченко тем временем гремел железяками.

— Что ты там делаешь?— спросил я, не оборачиваясь.

— Материал ищу. Из чего плавить.

— Нужен материал класса А6, — сказал я, — ты его не найдёшь. Такие штуки не хранят просто так.

— А вдруг грачи не знают.

— Грачи ничего не знают. Поэтому и не хранят.

Я достал из портфеля холщевый мешок. Развязал, достал сверток, завёрнутый в довоенную газету. Внутри звякнули проволочки.

— Откуда у тебя?— Филиппченко сразу понял, что это.

— От дедушки осталось. Лежало в шкафу, вдруг пригодится.

Я развернул газету, стараясь её не порвать. В угловатых буквах старого шрифта хранились, словно крупицы железа в руде, тайны тех событий, которые и начали войну.

Но газету можно изучить позже. Я отмерил жёлтой, с медным отливом проволоки, смотал в кольцо и бросил прямо в цилиндр, как лапшу в кастрюлю. Задраил крышку и проверил давление трижды. Если при плавке её сорвёт, то газ от кипящего металла убьёт нас в течении трёх секунд.

— Встань за мной, — сказал я, — и следи за дверью. Хотя нет, подожди. Парафин есть? Должен быть вон на той полке. Мы без парафина матрицу не набьём.

Парафин был на месте, подсохший, но настоящий. Времени нагревать не было и я содрал корку ножом.

Рука легла на красный набалдашник главного рычага.

— Начинаем!

Станок заработал. Мигали лампочки, немного гудел раскалённый котёл, и только где-то под кожухом, в правой стороне, что-то чуть-чуть постукивало. Но цифры на датчике утверждали, что всё в норме.

— Клади ключ.

Филиппченко с опасной смотрел на диски — они крутились так быстро, что сверкали, как сталь. Наконец, он достал ключ и положил в парафиновый ящик.

— Задвигай!

Работать было не сложнее, чем на малом станке, что стоял у нас дома. А вот в школах таких станков не бывает и учиться на нём надо специально. Поэтому грачи обходили его стороной — не включали, но и не решались воровать запчасти.

Я прислушался ещё тщательней. Пора, дальше ждать нельзя. Включил охлаждение и рванул красный рычаг.

— Что такое?— спросил Филиппченко.

— Сюда идут, — сказал я, — Слышишь?