Семь Дней Из Жизни Гермионы Грейнджер

А в этот самый момент Малфой-младший занимался тем, что шептал Заглушающие и Запирающие Заклинания внезапно пересохшими губами и, кажется, путая слова. Потом Драко, действуя машинально и обойдясь без палочки (просто не мог сообразить, куда он ее засунул), наколдовал с дюжину зажженных свечей и подвесил их в воздухе по всей комнате. Гермиона даже не успела восхититься этим мастерски выполненным колдовством, как он уже вытаскивал серебряные шпильки из ее прически, удивляясь неловкости собственных пальцев, и сильно прижимаясь губами к ее виску. Потом Малфой пытался расстегнуть гермионино платье, но капитулировал перед непостижимой магловской застежкой без привычных для него крючков или пуговиц. Прикусив себе язык, чтобы не закричать на дурацкое платье: «Алохомора!», он поднял на Гермиону умоляющие глаза, и тогда она встала с кровати и одним движением расстегнула «молнию». Платье упало к ее ногам шелестящей изумрудной волной, а Драко задохнулся от вида тонкой девичьей фигурки в простых хлопковых трусиках и бюстгальтере. И почему-то вид этого скромного тинейджерского белья совершенно лишил Малфоя его фамильной выдержки, а вместе с ней — и остатков рассудка. С бешеной скоростью он сбрасывал с себя одежду и ласкал Гермиону, чувствуя, как бьется ее сердце под его ладонями, как она выгибается ему навстречу и приглушенно стонет, распахивая глаза.

Драко сцеловывал легкий привкус клубники с губ девушки, терзал ее тонкую шею и покрывал быстрыми поцелуями ключицы и плечи, а когда он смог, наконец, справиться с застежкой ее лифчика, Малфой подумал, что все это сон, и сейчас он проснется. Потому что на самом деле такого просто не может быть — вот лежит он, сын Упивающегося Смертью, Драко Люциус Малфой, в чьих венах течет только чистая кровь чертовой уймы поколений волшебников, а рядом с ним, под ним, переплетясь руками и ногами, вжимаясь в него всем своим тонким, горячим и таким невозможно желанным телом, лежит грязнокровка, маглорожденная ведьма, и доверчиво ждет, пока он сделает ее своей по-настоящему. И нет ничего слаще запаха ее волос, и ничего лучше вкуса ее губ, а ее грудки так идеально ложатся в его ладони, и соски напрягаются, стоит только ему коснуться их языком; и нет ничего желаннее ее лона, и горячее ее бедер, и шелковистее ее кожи, и нет ничего, что сводило бы Малфоя с ума больше, чем прикосновения маленьких ладошек Гермионы к его собственному горячему телу.

Гермионе казалось, что она одновременно взлетает в воздух и падает в пропасть. Каждое прикосновение Малфоя — руками ли, губами ли, языком ли — было похоже на электрический разряд, сотрясающий ее тело. Она дрожала, не переставая, но страха не было совсем, и стыда тоже не было, хотя еще сегодня утром, представляя себе, как «ЭТО» будет, Гермиона думала, что она испытает смущение, впервые обнажившись перед Драко. Но он был так нежен, и так восхищался каждой частичкой ее тела, до которой только мог дотронуться (а дотронулся он уже практически везде), что, впервые открываясь для него — для своего любимого — Гермиона не ощущала стыда и неловкости, а только какое-то безумное чувство эйфории, заполняющее ее всю целиком и заставляющее не стонать уже, а почти кричать от прикосновений Малфоя. И ей становилось мало этих прикосновений и этих поцелуев, и она хотела чего-то еще, и даже просила об этом Драко, сама не понимая, о чем она просит, а он смотрел на нее потемневшими от желания расширенными зрачками и шептал какую-то ерунду вроде: «Ты уверена, Герм?», хотя если бы она и сказала сейчас: «Нет», у него вряд ли нашлись бы силы остановиться.

И когда, в конце концов, Драко Малфой стянул с Гермионы Грейнджер целомудренные хлопковые трусики, и его тонкие пальцы, а потом и горячий язык стали восхищаться еще одной частью ее тела, от избытка чувств Гермиона заплакала. Но когда ее любимый входил в нее, она улыбалась, и почти не чувствовала боли, только все сильнее цеплялась одной рукой за край измятой, вовсе не шелковой простыни…

А потом они долго лежали рядом, сцепившись пальцами и молча глядя в потолок. На потолке плясали причудливо изломанные тени от свечных огоньков, и стоны Джинни Уизли за соседней стеной доносились до них даже через двойные Заглушающие Заклинания.

«Как ты, Герм?» — подумал Малфой, и Гермиона услышала его.«Это был самый лучший день в моей жизни», — подумала она, и Драко стиснул ее пальцы в ответ. Одна из парящих в воздухе свечей вдруг замигала и погасла. «Полночь, — поняла Гермиона и внезапно разгадала все свои предчувствия. — Сказка закончилась, карета снова стала тыквой, только убегать пора не Золушке, а Принцу».

— Ты думаешь о тыквах? — лениво поинтересовался Малфой вслух, поворачиваясь лицом к Гермионе и запоздало удивляясь тому, что они с ней так запросто слышат мысли друг друга. — Это что-то символическое или…