Сёмик

Ее желтый череп раскачивался перед ним, как высохшая раковина, где шуршал вопль, скрёб вымершим гневом по нёбу и осколкам зубов. Блестящих, бурых зубов, таких острых и нетерпеливых, что никогда не станут жевать — только сечь и рвать.

Борис зажмурился. Что-то мягко коснулось его волос. Девушка ласково, почти по-матерински гладила его по голове. По ее иссиня-фиолетовым пальцам бегали мокрицы, проворно забираясь к нему за ворот рубашки, падая на запястья и лицо. Их трескотня и щекотка возле самого уха заглушала нежный голос, шептавший проклятья — чудовище скрежетало зубами, стирая их в порошок, силясь перечислить всех и каждого, кто имел несчастье состоять с ее убийцей хоть в каком-то родстве.

Мысль двигалась в его голове, как медуза — растекалась, пульсировала, толчками продвигалась к подлым, негодным, трусливым словам… У него ведь есть сын. У них с женой есть еще ребенок… — Забирай! Забирай, тварь!

— А-а-а! — Торжествующая улыбка распахнула хранилище сгнивших внутренностей как от удара гигантского скальпеля.

Ее вой перемалывал кости, когда она тянула скрюченные пальцы к его дочери. Борис зажал уши ладонями и кричал, пока горячая кровавая взвесь не улеглась и не вытекла наружу… Тишина звучала, как довольное кряхтенье палача, достойно завершившего свою работу. Дрожь облегчения убедила его в исключительной выгодности совершенной сделки: он был один в машине. Он был совершенно один в стоящей на обочине, остывающей консервной банке, усыпанной каплями росы в предрассветной мути.

Борис слишком ослаб, чтобы рассмеяться. Но именно этого ему хотелось. Был слышен какой-то свист в мыслях, когда он пытался придумать, что скажет жене.

Потными пальцами он повернул ключи в замке зажигания. Машина отозвалась бодрым урчаньем, не подозревая о судьбе, что уготовил ей хозяин.

Борис включил радио и начал тихонько насвистывать в унисон популярной мелодии. В зеркале он поймал свой собственный взгляд. То был взгляд зверя.

Так, теперь — несильно разогнаться… Жиденький рассвет подскажет, поможет отыскать на краю лесополосы достаточно крепкое дерево… Вот так!

Медно-лиловая вспышка выжигает правый глаз, ломая надбровную кость, прикоснувшуюся к рулю. Кровь хлещет по лицу, хлюпает во рту и разлетается по приборной панели и лобовому стеклу ниагарской радугой. Ремень безопасности пронзает грудину, как пила патологоанатома. Пальцы с хрустом срываются с руля, руки бессильно падают на колени. Больно. Сознание трепещет, как огонь, тщетно силящийся осветить бескрайнюю тьму. Мерцает, но не гаснет… Прошло достаточно времени, чтобы просчитать дальнейшие действия и убедиться в эффектности полученных травм. Борис вытер тыльной стороной ладони кровавые сопли и достал мобильник.

Полицейских он дождался с первыми уверенными лучами солнца. Не сильно они торопились, если учесть, что речь шла о пропавшем ребенке… Им пришлось вызвать еще и «скорую», потому что нашатырь и валерьянка из аптечки мало помогали безутешному отцу, потерявшему дочь, пока был без сознания… — Гражданин, успокойтесь! — уже минут пятнадцать монотонно повторял капитан тихо скулившему Борису.

— Выйдите из машины, пожалуйста. Сможете? Вот так. Держитесь за меня.

— Ничего не вижу! — плакал Борис.

— Больно! Что с моей девочкой?! Что? Где она?

— Успокойтесь. Все выясним. Вот, «скорая» приехала… Стоять сможете? Нога не сломана? Что у вас с ногой? Бедро раздроблено? Доктор, осмотрите… У него здесь кровь… — Сейчас разберемся, — засуетился фельдшер.

— Так больно? А так? Нет? Странно, откуда крови столько? А это что? В кармане что-то?

Борис с удивлением щупал пропитанные мочой и кровью брюки, карман которых оттопыривался, как гигантская раковая опухоль.

— Н-не знаю… П-платок, может… Бумажник… — Ну-ка, дайте взглянуть.

— Капитан оттеснил врача.

— Достаньте, пожалуйста.

Борис сунул руку в карман и чуть не вскрикнул — пальцы увязли в холодном желе, влажном и мягком.

— Доставайте. Медленно, — отрывисто приказал капитан, внимательно вглядываясь Борису в лицо.

Тот подчинился, почувствовав вдруг, как заныли зубы и пересохла глотка. Он развернул на ладони кусок полиэтилена. В центре кровавой лужицы лежали два маленьких детских ушка с продетыми в дырочки золотыми сережками в форме сердечек.

Когда на его запястьях защелкнулись наручники, Борис начал смеяться. Отрывисто, сочно, как будто отбивали кусок свинины.