Мы создали Его своими руками. Истории переплетаются в судьбы, судьбы становятся нашими собственными выдумками. Мы все здесь собрались, чтобы убежать от реальности. Чего греха таить? Мы все здесь были теми, кто старался сделать реальную жизнь хоть на момент зоной собственного отчуждения, а свое пребывание здесь — реальностью.
18 мин, 36 сек 17056
Я много каялся. Усердно молится утром и вечером, обращался к Небу и дрожащими губами целовал икону. Сейчас я знал, что Она стоит позади, чувствовал, как Она смотрит на меня и придирчиво кривит улыбку. Сухим поцелуем вытянет из меня душу и задаром отдаст Якши. Она, сокрытая туманом городских легенд, — ожившая тварь из детских кошмаров, пожирающая человеческую плоть. На самом деле, я действительно волновался, челюсть нервно сводило, а ноги будто попали в зыбучий песок лишившийся разом воды — окаменели. После того случая с восставшим народом Синтезиса, нам удалось выбраться из злополучного особняка Бишопов, но больше об Оливии я не слышал ничего. Она не заходила ко мне как раньше, я не встречал ее в городе. Я даже не знаю, кем мы были друг другу, возможно, между нами была какая-то привязанность, я хотел её защитить, она была такой беззащитной и слабой, и её образ совсем не вязался с той самой девушкой, что когда-то меня предала. В любом случае, я пытался её найти, но попытки были тщетны. И сегодня, в воскресную службу, я решил, что еще раз вернусь в тот самый дом, который стал той самой точкой отсчета.
Я мысленно прервал обращения к Христу, когда стоя на загнивших досках и проваливаясь в свои самые страшные, но забытые поутру сны, почувствовал, как Она довольно щурится. С её возвращением мрамор дает трещины, из раскрытых ран хлещет кровь, заливая глаза, нос и рот. Вера оборачивает против меня самого, когда оборачиваясь я вижу её лицо с змеевидными глазами. Я больше не слышал своего Бога и черепная коробка полнилась молитвами на варварском языке. В горле все заболело и сжалось, будто при одном лишь взгляде на неё я подхватил дифтерит и забыл, как дышать. Горгона с миловидным лицом. Нет пределов отчаянию, и мои воплощение — жалкие попытки оправдаться перед тем, кого уже десять лет как считают сгнившим в джунглях далекого континента.
— Здравствуй, — слово сорвалось с моих губ подобно умирающей бабочке и попыталось взмыть вверх, но холодное, небесное светило оказалось неумолимо, и бабочка потерпела крах. Вдох, выдох. Дышать осторожно, медленно, не растрачивая понапрасну такой ценный кислород, не поддаваясь панике и успокаивая себя. Я уже и не знал, сколько продолжается эта пытка взглядов, не знаю и не помню, как оказался здесь с ней. Мир вокруг пошел трещинами, затягиваясь мутной пеленой непогоды, лопаясь ослепительными, беззвучными стрелами молний, хлынул дождь, мгновенно окатив водопадом воды, не оставив ни одной сухой нитки. Ночь наступает незаметно — дождь смазывает картину, гудит мощной струной, заглушая все остальные звуки. Темно. Темно так, что не видно вытянутой руки и лишь молнии дарят краткие мгновенья света. Ветер беснуется, сметает сказанные девушкой слова, перемешивает их дождевыми струями, втаптывает в расколотые плиты холла. Он заливает мне глаза, толкает прочь, вглубь старого поместья, в темноту. В висках и в груди отдается ритмичная пульсация, и начинает казаться, что это просто обратный отсчет. Сколько еще секунд, минут, часов осталось жить?
— Ах, здравствуй! Здравствуй!, — словно птаха защебетала Оливия и, не видя бы я её; эти чернильные волосы, небрежно раскиданные на лице с резкими чертами, готовым вот-вот накрыть тебя солёной морской волной и словно ракушкой ранить лодыжку, засомневался бы, что это и есть она.
Я мысленно прервал обращения к Христу, когда стоя на загнивших досках и проваливаясь в свои самые страшные, но забытые поутру сны, почувствовал, как Она довольно щурится. С её возвращением мрамор дает трещины, из раскрытых ран хлещет кровь, заливая глаза, нос и рот. Вера оборачивает против меня самого, когда оборачиваясь я вижу её лицо с змеевидными глазами. Я больше не слышал своего Бога и черепная коробка полнилась молитвами на варварском языке. В горле все заболело и сжалось, будто при одном лишь взгляде на неё я подхватил дифтерит и забыл, как дышать. Горгона с миловидным лицом. Нет пределов отчаянию, и мои воплощение — жалкие попытки оправдаться перед тем, кого уже десять лет как считают сгнившим в джунглях далекого континента.
— Здравствуй, — слово сорвалось с моих губ подобно умирающей бабочке и попыталось взмыть вверх, но холодное, небесное светило оказалось неумолимо, и бабочка потерпела крах. Вдох, выдох. Дышать осторожно, медленно, не растрачивая понапрасну такой ценный кислород, не поддаваясь панике и успокаивая себя. Я уже и не знал, сколько продолжается эта пытка взглядов, не знаю и не помню, как оказался здесь с ней. Мир вокруг пошел трещинами, затягиваясь мутной пеленой непогоды, лопаясь ослепительными, беззвучными стрелами молний, хлынул дождь, мгновенно окатив водопадом воды, не оставив ни одной сухой нитки. Ночь наступает незаметно — дождь смазывает картину, гудит мощной струной, заглушая все остальные звуки. Темно. Темно так, что не видно вытянутой руки и лишь молнии дарят краткие мгновенья света. Ветер беснуется, сметает сказанные девушкой слова, перемешивает их дождевыми струями, втаптывает в расколотые плиты холла. Он заливает мне глаза, толкает прочь, вглубь старого поместья, в темноту. В висках и в груди отдается ритмичная пульсация, и начинает казаться, что это просто обратный отсчет. Сколько еще секунд, минут, часов осталось жить?
— Ах, здравствуй! Здравствуй!, — словно птаха защебетала Оливия и, не видя бы я её; эти чернильные волосы, небрежно раскиданные на лице с резкими чертами, готовым вот-вот накрыть тебя солёной морской волной и словно ракушкой ранить лодыжку, засомневался бы, что это и есть она.
Страница 6 из 6
