Фандом: Гарри Поттер. Трудовая поездка на Ковен Магов в Японию выливается для Гермионы в ряд неожиданностей. Сначала она узнаёт, что Рональд ей изменяет, считая девушку фригидной, а затем свидетелем этого разговора становится Люциус Малфой. Он мог бы только посмеяться над наивной девочкой, но внезапно примеряет на себя роль её учителя. И что же из этого получится?
51 мин, 18 сек 15772
— С вами я уже вообще перестала чему-либо удивляться, — призналась Гермиона, неприятно ощущая, как трётся о её кожу на ладошке его обручальное кольцо. Чёрт!
— Я хочу, чтобы вы ответили мне на один вопрос.
— Какой?
— Почему Уизли?
— Ну, знаете! — она сделала попытку вырваться, но Люциус не выпустил её руку.
— Я не понимаю, Гермиона, неужели этот вопрос настолько сложен или оскорбителен?
— Рон… он, он очень хороший! Он весёлый, порядочный, честный, умный. Мне с ним комфортно. И я его люблю!
— Нет причин так злиться, — они свернули в узкий переулок. — Или вам нужно моё одобрение?
— Вовсе нет! — фыркнула она. — Что это? Очередной портал?
— Этот портал неофициальный, — Люциус взмахнул палочкой.
— Запрещённый? — подозрительно сощурилась Гермиона.
— Я сказал неофициальный, а не запрещённый. Смелее, Грейнджер, вы не пожалеете.
— Уже жалею, — буркнула она, входя в сияющий синим светом овал.
Храм оказался старым и неприглядным. Назвать его дворцом язык не поворачивался. Но он расположился в столь живописном месте, что Гермиона замерла, восторженно осматриваясь по сторонам. Они очутились высоко в горах у тёмно-синего озера, посреди которого и был построен этот самый храм. Цветущая сакура приветливо встречала гостей всеми оттенками розового, раскидистые клёны; маленькие, словно игрушечные, деревья бонсай; кусты магнолии, камелии и бадьяна. И совсем уж сказочные цветки лотоса, цветущие вдоль берега горного озера, привели Гермиону в состояние, близкое эйфории.
— Как здесь красиво! — она всё ещё держала его за руку, благодарно сжимая ладонь. — Где мы, Люциус?
— Полторы тысячи лет назад здесь обитали монахи, которые верили, что истинное познание мира идёт через красоту. А красота у них была синонимом слова «женщина».
— То есть, под словом «познание» вы имеете в виду секс? — догадалась она и покраснела от произнесённого слова вслух.
— Совершенно верно. Хотите войти внутрь?
— А можно?
Люциус неопределённо пожал плечами и улыбнулся. Гермиона нахмурилась, осматриваясь по сторонам.
— Я не вижу ни моста, ни лодки, ни метлы…
— Разумеется. Монахи не открывали двери узколобым людям, не согласным с их мировоззрением.
— Допустим, я согласилась с ними. И как они об этом узнают? Мерлин, уж не имеете вы в виду, что мы… должны… ну…
— Раздеться? — с трудом сдерживая улыбку, предположил он.
— Ах! — Гермиона облегчённо выдохнула. — Всего-то?
— А вы действительно способная ученица. Ещё прошлой ночью раздеться для вас было большой проблемой.
Гермиона закусила губу, глядя вдаль озера. По сравнению с тем, что подумала она, раздеться — это пустяк.
— Итак, что вы решили? Пойдём внутрь?
— Да, — ответила она и в знак своей решимости сняла жакет, кинув его на траву. Люциус ухмыльнулся и начал разуваться.
Гермиона отвернулась в сторону, чтобы не смотреть на него. Но ей непреодолимо, нестерпимо хотелось разглядеть на его теле каждую линию, запомнить каждую родинку, и ей было даже больно — так велико оказалось её желание.
Весенний воздух ещё был довольно прохладным. Гермиона зябко поёжилась, растирая плечи руками и глядя на воду. Она не уловила, в какой момент озёрная рябь сменилась гладью, будто вода покрылась чистейшим стеклом. Гермиона в изумлении повернулась к Малфою, чтобы узнать, видит ли он это тоже…
В самом деле, и он говорит, что не идеален?!
Она снова отвернулась.
— Гермиона, — услышала она его тихий голос за своей спиной. — Как, по-вашему, что должен испытывать мужчина, один взгляд на которого вызывает у вас столь мучительно неприятные чувства?
— Я… не понимаю.
— Вы отвернулись, потому что вам омерзительно смотреть на меня?
— Нет. Вовсе нет! Вы… вы образец мужской красоты.
— Тогда в чём дело?
— Это неприлично. Пялиться.
— А вы не пяльтесь, — вполне серьёзно сказал он. — В вашем теле и в моём теле нет ничего противоестественного. Сама природа сделала нас такими, а она, как каждая мать, гордится своими созданиями. Почему же мы должны стесняться или опасаться, будто от одного взгляда нам на головы обрушатся все кары небесные?
— Но нормы этики и морали…
— Придумали люди. Ограничили себя религией, запретами, грехами. Нет, Гермиона, как раз нормы этики и морали — это искусственное и лживое. И применимо только в обществе. Мы сейчас с вами одни, нам нечего стесняться.
Гермиона вздохнула, осмысливая сказанное. Она не могла не признать, что в его словах был смысл. И он вовсе не противоречил тому, что чувствовала она сама. Единственное, что вызывало сомнение, как раз те условности, которые создавало человечество на протяжении столетий.
— Мне нужно к этому привыкнуть, — призналась она. — И, если честно, я никогда не думала, что моё нежелание смотреть может задевать чувства другого человека.
— А как же иначе? Поэтому ваш жених и отправился искать развлечения на стороне, чтобы убедиться, что проблема в вас, а не в нём самом.
— Я в этих вопросах полный профан.
— Мы это исправим, — пообещал Люциус. — Итак, вы готовы?
— Я хочу, чтобы вы ответили мне на один вопрос.
— Какой?
— Почему Уизли?
— Ну, знаете! — она сделала попытку вырваться, но Люциус не выпустил её руку.
— Я не понимаю, Гермиона, неужели этот вопрос настолько сложен или оскорбителен?
— Рон… он, он очень хороший! Он весёлый, порядочный, честный, умный. Мне с ним комфортно. И я его люблю!
— Нет причин так злиться, — они свернули в узкий переулок. — Или вам нужно моё одобрение?
— Вовсе нет! — фыркнула она. — Что это? Очередной портал?
— Этот портал неофициальный, — Люциус взмахнул палочкой.
— Запрещённый? — подозрительно сощурилась Гермиона.
— Я сказал неофициальный, а не запрещённый. Смелее, Грейнджер, вы не пожалеете.
— Уже жалею, — буркнула она, входя в сияющий синим светом овал.
Храм оказался старым и неприглядным. Назвать его дворцом язык не поворачивался. Но он расположился в столь живописном месте, что Гермиона замерла, восторженно осматриваясь по сторонам. Они очутились высоко в горах у тёмно-синего озера, посреди которого и был построен этот самый храм. Цветущая сакура приветливо встречала гостей всеми оттенками розового, раскидистые клёны; маленькие, словно игрушечные, деревья бонсай; кусты магнолии, камелии и бадьяна. И совсем уж сказочные цветки лотоса, цветущие вдоль берега горного озера, привели Гермиону в состояние, близкое эйфории.
— Как здесь красиво! — она всё ещё держала его за руку, благодарно сжимая ладонь. — Где мы, Люциус?
— Полторы тысячи лет назад здесь обитали монахи, которые верили, что истинное познание мира идёт через красоту. А красота у них была синонимом слова «женщина».
— То есть, под словом «познание» вы имеете в виду секс? — догадалась она и покраснела от произнесённого слова вслух.
— Совершенно верно. Хотите войти внутрь?
— А можно?
Люциус неопределённо пожал плечами и улыбнулся. Гермиона нахмурилась, осматриваясь по сторонам.
— Я не вижу ни моста, ни лодки, ни метлы…
— Разумеется. Монахи не открывали двери узколобым людям, не согласным с их мировоззрением.
— Допустим, я согласилась с ними. И как они об этом узнают? Мерлин, уж не имеете вы в виду, что мы… должны… ну…
— Раздеться? — с трудом сдерживая улыбку, предположил он.
— Ах! — Гермиона облегчённо выдохнула. — Всего-то?
— А вы действительно способная ученица. Ещё прошлой ночью раздеться для вас было большой проблемой.
Гермиона закусила губу, глядя вдаль озера. По сравнению с тем, что подумала она, раздеться — это пустяк.
— Итак, что вы решили? Пойдём внутрь?
— Да, — ответила она и в знак своей решимости сняла жакет, кинув его на траву. Люциус ухмыльнулся и начал разуваться.
Гермиона отвернулась в сторону, чтобы не смотреть на него. Но ей непреодолимо, нестерпимо хотелось разглядеть на его теле каждую линию, запомнить каждую родинку, и ей было даже больно — так велико оказалось её желание.
Весенний воздух ещё был довольно прохладным. Гермиона зябко поёжилась, растирая плечи руками и глядя на воду. Она не уловила, в какой момент озёрная рябь сменилась гладью, будто вода покрылась чистейшим стеклом. Гермиона в изумлении повернулась к Малфою, чтобы узнать, видит ли он это тоже…
В самом деле, и он говорит, что не идеален?!
Она снова отвернулась.
— Гермиона, — услышала она его тихий голос за своей спиной. — Как, по-вашему, что должен испытывать мужчина, один взгляд на которого вызывает у вас столь мучительно неприятные чувства?
— Я… не понимаю.
— Вы отвернулись, потому что вам омерзительно смотреть на меня?
— Нет. Вовсе нет! Вы… вы образец мужской красоты.
— Тогда в чём дело?
— Это неприлично. Пялиться.
— А вы не пяльтесь, — вполне серьёзно сказал он. — В вашем теле и в моём теле нет ничего противоестественного. Сама природа сделала нас такими, а она, как каждая мать, гордится своими созданиями. Почему же мы должны стесняться или опасаться, будто от одного взгляда нам на головы обрушатся все кары небесные?
— Но нормы этики и морали…
— Придумали люди. Ограничили себя религией, запретами, грехами. Нет, Гермиона, как раз нормы этики и морали — это искусственное и лживое. И применимо только в обществе. Мы сейчас с вами одни, нам нечего стесняться.
Гермиона вздохнула, осмысливая сказанное. Она не могла не признать, что в его словах был смысл. И он вовсе не противоречил тому, что чувствовала она сама. Единственное, что вызывало сомнение, как раз те условности, которые создавало человечество на протяжении столетий.
— Мне нужно к этому привыкнуть, — призналась она. — И, если честно, я никогда не думала, что моё нежелание смотреть может задевать чувства другого человека.
— А как же иначе? Поэтому ваш жених и отправился искать развлечения на стороне, чтобы убедиться, что проблема в вас, а не в нём самом.
— Я в этих вопросах полный профан.
— Мы это исправим, — пообещал Люциус. — Итак, вы готовы?
Страница 9 из 15
