Фандом: Гарри Поттер. События разворачиваются сразу же по окончании эпилога «Группы риска». Снейп и Гермиона под видом профессоров зельеварения и рун отправляются в Хогвартс расследовать исчезновение Распределяющей шляпы. Срабатывает заклинание-ловушка, и Снейп теряет память. Сможет ли он снова стать самим собой? Кому и зачем понадобилась Распределяющая шляпа? Какие еще жуткие и таинственные события произойдут в Хогвартсе? Короче: что это было и кто все эти люди?
188 мин, 27 сек 8703
Ловкие пальчики быстро справились с пуговицами, выпуская мой член. Я судорожно выдохнул почти с благодарностью. Гермиона застонала и обхватила член своей ладошкой, словно пытаясь направить его внутрь себя. Я дернулся, чувствуя, как он пульсирует в ее руке, расправляясь на всю длину, наливаясь кровью так сильно, что стало больно. Каждое движение пальцев Гермионы отзывалось спазмом наслаждения, который заставлял меня содрогаться. Это было слишком. Слишком для меня сейчас. Мне казалось, я сейчас умру. Я отдернул ее руку от члена, и она подняла на меня умоляющий взгляд. И я провалился в темную бездну, уронив туда остатки благоразумия. Взяв Гермиону за бедра, сдвинул ближе к себе и направил член во влажную складку плоти, нащупывая вход.
Ниже, еще ниже — я слегка приподнял ее за ягодицы и полностью погрузился в нее. Замер, захлебнувшись воздухом, не в силах пошевелиться, чувствуя ее тепло и упругость. Мне казалось: все — большей полноты, чем сейчас, уже не будет — просто не может быть, и сердце мое разорвется. Гермиона дрожала в моих руках, тяжело дыша. Она держалась за мою шею, прижимаясь ко мне так, словно я был единственным спасением в этом зыбком мире, грозящем расколоться от любого нашего движения.
— Пожалуйста, — прошептала она едва слышно — ее губы шевелились где-то у меня за ухом, обжигая, и слегка шевельнула бедрами. — Пожалуйста…
Я содрогнулся и сделал первый толчок. Потом вышел до половины и снова вошел. Гермиона коротко вскрикнула. Я толкался в нее медленно и ритмично, вслушиваясь в ее рваное дыхание и тихие вздохи.
— Си-ильнее, — выдохнула она.
Я обхватил ее за ягодицы и почти насадил на себя, чувствуя сопротивление ее сжимающихся мышц. Она обвила мои бедра ногами и громко застонала. Я насаживал ее на себя снова и снова, зная, что на ягодицах останутся синяки, но мы уже взяли этот безумный темп и теперь словно наказывали друг друга болью и вознаграждали удовольствием. Грубо, сильно, резко. Наслаждение накатывало волнами, с каждым толчком, начинаясь где-то у копчика и растекаясь лавой по нервам.
Она отстранилась, запрокинув голову, держась за мой сюртук. В широко распахнутых глазах ее отразилась луна. Я снова почти вынул член и просунул между нами руку, нащупывая маленький упругий комочек клитора. Гермиона дернулась, как от удара током. Я размазывал пальцами ее влагу по нежным складочкам плоти и опять резко толкался вперед. Она застонала. Я вбивался в нее с еще большим неистовством, почти выходя и вновь проталкиваясь в нее, как в первый раз. Внезапно Гермиона забилась в моих руках, как пойманная птица. Продолжая двигаться, я смотрел в ее лицо, в зажмуренные глаза, в уголках которых выступили капельки слез. Я слышал ее полузадушенный вздох, когда она замерла, затихнув в моих руках.
— Дыши, — сказал я ей в губы, — дыши.
И мы дышали вместе, пока я медленно, страшно медленно и осторожно скользил внутри ее обессилевшего тела. Мне хотелось остаться там навсегда, чтобы это никогда не заканчивалось. Держать ее в руках, быть в ней, ловить ее дыхание… Навсегда.
Мощная волна наслаждения накрыла внезапно, молнией вонзившись в позвоночник, расплавляя кости невероятным жаром. Я перестал ощущать что бы то ни было, кроме этой яркой, безумной вспышки, в которую превратилось мое тело.
С трудом, но я все же пришел в себя. Я все еще стоял между бедер Гермионы, она обнимала меня за талию, прижавшись ко мне, а ее голова покоилась на моей груди. Я осторожно коснулся рассыпавшихся по спине кудрявых волос. Мне не хотелось возвращаться в темную холодную галерею. Я прислушался к мерному дыханию Гермионы. Она спала. Я слегка отстранился, выйдя из нее, и сразу же чувство жуткой пустоты и неправильности накрыло меня с головой. Стиснув зубы, я завозился, доставая палочку и убирая следы нашего пребывания здесь. Осторожно застегнул брюки, снял сюртук, накинул его на плечи Гермионы и запахнул. Взяв ее на руки, повернулся, чтобы уйти. И почти сразу же встретился взглядом с круглыми глазами портрета какого-то старого маразматика в ночном колпаке.
— Одно слово — и пойдешь на растопку, — скучающим тоном пообещал я.
Тот быстро-быстро закивал, потом, спохватившись, отрицательно замотал и, видимо, совсем запутавшись, решил притвориться спящим и громко захрапел.
Я закатил глаза и медленно пошел по направлению к Больничному крылу.
Ниже, еще ниже — я слегка приподнял ее за ягодицы и полностью погрузился в нее. Замер, захлебнувшись воздухом, не в силах пошевелиться, чувствуя ее тепло и упругость. Мне казалось: все — большей полноты, чем сейчас, уже не будет — просто не может быть, и сердце мое разорвется. Гермиона дрожала в моих руках, тяжело дыша. Она держалась за мою шею, прижимаясь ко мне так, словно я был единственным спасением в этом зыбком мире, грозящем расколоться от любого нашего движения.
— Пожалуйста, — прошептала она едва слышно — ее губы шевелились где-то у меня за ухом, обжигая, и слегка шевельнула бедрами. — Пожалуйста…
Я содрогнулся и сделал первый толчок. Потом вышел до половины и снова вошел. Гермиона коротко вскрикнула. Я толкался в нее медленно и ритмично, вслушиваясь в ее рваное дыхание и тихие вздохи.
— Си-ильнее, — выдохнула она.
Я обхватил ее за ягодицы и почти насадил на себя, чувствуя сопротивление ее сжимающихся мышц. Она обвила мои бедра ногами и громко застонала. Я насаживал ее на себя снова и снова, зная, что на ягодицах останутся синяки, но мы уже взяли этот безумный темп и теперь словно наказывали друг друга болью и вознаграждали удовольствием. Грубо, сильно, резко. Наслаждение накатывало волнами, с каждым толчком, начинаясь где-то у копчика и растекаясь лавой по нервам.
Она отстранилась, запрокинув голову, держась за мой сюртук. В широко распахнутых глазах ее отразилась луна. Я снова почти вынул член и просунул между нами руку, нащупывая маленький упругий комочек клитора. Гермиона дернулась, как от удара током. Я размазывал пальцами ее влагу по нежным складочкам плоти и опять резко толкался вперед. Она застонала. Я вбивался в нее с еще большим неистовством, почти выходя и вновь проталкиваясь в нее, как в первый раз. Внезапно Гермиона забилась в моих руках, как пойманная птица. Продолжая двигаться, я смотрел в ее лицо, в зажмуренные глаза, в уголках которых выступили капельки слез. Я слышал ее полузадушенный вздох, когда она замерла, затихнув в моих руках.
— Дыши, — сказал я ей в губы, — дыши.
И мы дышали вместе, пока я медленно, страшно медленно и осторожно скользил внутри ее обессилевшего тела. Мне хотелось остаться там навсегда, чтобы это никогда не заканчивалось. Держать ее в руках, быть в ней, ловить ее дыхание… Навсегда.
Мощная волна наслаждения накрыла внезапно, молнией вонзившись в позвоночник, расплавляя кости невероятным жаром. Я перестал ощущать что бы то ни было, кроме этой яркой, безумной вспышки, в которую превратилось мое тело.
С трудом, но я все же пришел в себя. Я все еще стоял между бедер Гермионы, она обнимала меня за талию, прижавшись ко мне, а ее голова покоилась на моей груди. Я осторожно коснулся рассыпавшихся по спине кудрявых волос. Мне не хотелось возвращаться в темную холодную галерею. Я прислушался к мерному дыханию Гермионы. Она спала. Я слегка отстранился, выйдя из нее, и сразу же чувство жуткой пустоты и неправильности накрыло меня с головой. Стиснув зубы, я завозился, доставая палочку и убирая следы нашего пребывания здесь. Осторожно застегнул брюки, снял сюртук, накинул его на плечи Гермионы и запахнул. Взяв ее на руки, повернулся, чтобы уйти. И почти сразу же встретился взглядом с круглыми глазами портрета какого-то старого маразматика в ночном колпаке.
— Одно слово — и пойдешь на растопку, — скучающим тоном пообещал я.
Тот быстро-быстро закивал, потом, спохватившись, отрицательно замотал и, видимо, совсем запутавшись, решил притвориться спящим и громко захрапел.
Я закатил глаза и медленно пошел по направлению к Больничному крылу.
Глава 14
Временами у меня возникало желание, чтобы рядом была Она. У Нее не было определенного имени, лица или фигуры — так, смутный образ, сидящий рядом долгими зимними вечерами и греющийся о мои ледяные ноги по ночам. Почему-то дальше этого мое воображение не работало. Потому что вне кресла и кровати начинались претензии по поводу разбросанных носков и опасных ингредиентов, затянувшихся экспериментов и бесконечное позитивное щебетание, щебетание, щебетание, заканчивающееся слезами, обвинениями в бесчувственности и обещаниями уйти к маме.
Страница 38 из 53
