Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил. Пустые раковые панцири легонько царапнули кожу, неслышно опадая на заросшее бурой слизью дно, укладываясь в тихие курганы вперемешку с белыми рыбьими костями. Мерзкие маски дохлой подводной живности молчаливо взирали на хозяйку… Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил.
15 мин, 38 сек 4222
— Что же мы на пороге стоим? — сказала она с улыбкой, отчего ее глаза превратились в два небесных осколочка ярчайшего голубого оттенка.
— Проходите в дом! А я — Нюра, соседка. Мы с маманей за бабой Катей приглядывали помаленьку. Хотя она — молодец, до самого конца со всем справлялась… Да вы не стойте, садитесь. Покушайте вот, я щей утром наварила. Яички тут вот свеженькие… Лучок, огурчики… Продолжая щебетать без умолку, Нюра скинула в сенях бесформенную куртку, сапоги, стянула с головы смешную шапочку, осталась в тонкой футболке и старых джинсах. У Никиты перехватило дыхание. Это было какое-то колдовство — вместе с уродливой одеждой она словно скидывала годы. Перед ним стояла совсем молоденькая девушка — стройная, ладная, с толстой русой косой, бронзовым ровным загаром и невероятно милым лицом — открытым, улыбчивым, румяным. Кто-то назвал бы ее простушкой, но именно эта вот безыскусность и неподдельная прелесть проникли в душу и разлились там неожиданной теплотой.
«Конечно, он меня не узнал, — думала Нюра, ожидая в сенях на следующее после похорон утро.»
— Я и сама насилу его узнала. Вон какой вымахал! Богатырь прям«.»
Девушка улыбнулась, чувствуя, как к щекам приливает румянец. В памяти возникла блеклая, словно заляпанная серой краской, картинка: пухлый городской мальчик с извечной книгой под мышкой, с кислой миной и жалобными вздохами отбывающий летнюю ссылку у бабки в деревне, и соседская девчушка, совсем кроха, которую никто не замечает за щербатым забором и зарослями девясила… — Ну, что? Пойдем? — бодро окликнул ее Никита, обуваясь и первым выходя во двор.
Нюра, как и обещала, привела его к озеру, к старой заброшенной кузнице. Никита словно весь загорелся, стоило упомянуть ее в разговоре во время скорых и малолюдных поминок.
— И давно это добро пустует? — спросил Никита, проникнув внутрь через покосившуюся дверь.
— Давно.
— Девушка протиснулась вслед за ним.
— Мама говорила, что своего кузнеца у нас в совхозе с самой войны не было. А прежний тоже поработать не успел — на фронт ушел чуть ли не на следующий день, как его на это место оформили.
— А до войны? Кузня-то вижу, старинная.
— Парень со знанием дела гремел какими-то железками, осматривал печь и подпрыгивал на досках пола, проверяя их на прочность.
— Старинная, верно. Не скажу точно, но еще до революции здесь стояла… — Значит, был кузнец-то? Работал?
— Был. Да весь вышел, — лаконично поведала Нюра.
— Чего так сурово? — подмигнул ей Никита.
— Страшное что приключилось?
— Приключилось. Да не с ним.
— Ну расскажи. Я люблю бабкины сказки, дедкины подсказки.
Они вышли из кузницы. Глядя на водную гладь и длинные мостки, разделявшие камышовые заросли надвое, девушка начала свою историю с вопроса:
— Ты знаешь, как наше озеро называется?
— Знаю. Серебрянка.
Нюра прыснула и с шутливым укором посмотрела на парня.
— Не Серебрянка, а Серебрянушка.
— Да? А какая разница?
— Ты думаешь, почему? — продолжала девушка, игнорируя вопрос.
— Да ну как — почему? Из-за воды. Вон, солнце воду серебрит… Или это луна серебрит, а солнце золотит… В общем, для красоты так назвали. Какой-нибудь запойный скоморох из местных, — предположил Никита.
Нюра снова хихикнула.
— Нет. Не из-за воды. Серебрянушка — это значит «Серебряная Аннушка».
— И что? Что за Аннушка? — Никита продолжал спрашивать не столько из интереса к деревенскому фольклору, сколько из-за возможности вот так, запросто, в теплый осенний денек смотреть на симпатичную девушку и болтать с ней ни о чем. Ему было хорошо, и тоска от ухода любимой бабули вроде отступала.
— А то за Аннушка! — серьезно отозвалась Нюра.
— Давным-давно случилась здесь страшная история. Полюбила господская дочка кузнеца… — Жуть какая! — пошутил парень и получил легкий шлепок по плечу.
— А барин очень богатый был, ученый да при титуле, и в единственной дочке души не чаял. Говорят, за князя ее мечтал отдать, не меньше. Барыня страдала чахоткой да мигренями, так что толку от нее было мало, она и из светелки своей почти не выходила… Так вот, грозил этой знатной семье не просто позор, а мезальянс… Никита кашлянул, но сдержался.
— А барышня словно ополоумела — по ночам прыгала в окошко и бежала в кузницу… — А что же кузнец?
— А кузнец — подлец оказался! Не глянулась ему барышня иль еще чего… А только морочил он ей голову: «Мол, я тебя так люблю, так люблю! Хочу в знак своей любви смастерить тебе такое ожерелье, чтоб любая княгиня позавидовала. Да вот беда — беден я, нет у меня ни золота, ни серебра, чтобы на шейку своей Аннушки хотя бы монисто сделать. Так что не быть нам вместе, стыдно мне, что подарка не могу поднести». Так барышня, себя не помня, давай ему из дому таскать тайком серебро — то рублей несколько, то рамку с зеркальцем, а потом и вовсе ложки-вилки из фамильных столовых наборов.
— Не многовато ли для ожерелья? — спросил Никита, как бы невзначай накрыв Нюрину руку своей и проскользив взглядом по выбившимся из-под малиновой шапочки легким прядкам.
— Проходите в дом! А я — Нюра, соседка. Мы с маманей за бабой Катей приглядывали помаленьку. Хотя она — молодец, до самого конца со всем справлялась… Да вы не стойте, садитесь. Покушайте вот, я щей утром наварила. Яички тут вот свеженькие… Лучок, огурчики… Продолжая щебетать без умолку, Нюра скинула в сенях бесформенную куртку, сапоги, стянула с головы смешную шапочку, осталась в тонкой футболке и старых джинсах. У Никиты перехватило дыхание. Это было какое-то колдовство — вместе с уродливой одеждой она словно скидывала годы. Перед ним стояла совсем молоденькая девушка — стройная, ладная, с толстой русой косой, бронзовым ровным загаром и невероятно милым лицом — открытым, улыбчивым, румяным. Кто-то назвал бы ее простушкой, но именно эта вот безыскусность и неподдельная прелесть проникли в душу и разлились там неожиданной теплотой.
«Конечно, он меня не узнал, — думала Нюра, ожидая в сенях на следующее после похорон утро.»
— Я и сама насилу его узнала. Вон какой вымахал! Богатырь прям«.»
Девушка улыбнулась, чувствуя, как к щекам приливает румянец. В памяти возникла блеклая, словно заляпанная серой краской, картинка: пухлый городской мальчик с извечной книгой под мышкой, с кислой миной и жалобными вздохами отбывающий летнюю ссылку у бабки в деревне, и соседская девчушка, совсем кроха, которую никто не замечает за щербатым забором и зарослями девясила… — Ну, что? Пойдем? — бодро окликнул ее Никита, обуваясь и первым выходя во двор.
Нюра, как и обещала, привела его к озеру, к старой заброшенной кузнице. Никита словно весь загорелся, стоило упомянуть ее в разговоре во время скорых и малолюдных поминок.
— И давно это добро пустует? — спросил Никита, проникнув внутрь через покосившуюся дверь.
— Давно.
— Девушка протиснулась вслед за ним.
— Мама говорила, что своего кузнеца у нас в совхозе с самой войны не было. А прежний тоже поработать не успел — на фронт ушел чуть ли не на следующий день, как его на это место оформили.
— А до войны? Кузня-то вижу, старинная.
— Парень со знанием дела гремел какими-то железками, осматривал печь и подпрыгивал на досках пола, проверяя их на прочность.
— Старинная, верно. Не скажу точно, но еще до революции здесь стояла… — Значит, был кузнец-то? Работал?
— Был. Да весь вышел, — лаконично поведала Нюра.
— Чего так сурово? — подмигнул ей Никита.
— Страшное что приключилось?
— Приключилось. Да не с ним.
— Ну расскажи. Я люблю бабкины сказки, дедкины подсказки.
Они вышли из кузницы. Глядя на водную гладь и длинные мостки, разделявшие камышовые заросли надвое, девушка начала свою историю с вопроса:
— Ты знаешь, как наше озеро называется?
— Знаю. Серебрянка.
Нюра прыснула и с шутливым укором посмотрела на парня.
— Не Серебрянка, а Серебрянушка.
— Да? А какая разница?
— Ты думаешь, почему? — продолжала девушка, игнорируя вопрос.
— Да ну как — почему? Из-за воды. Вон, солнце воду серебрит… Или это луна серебрит, а солнце золотит… В общем, для красоты так назвали. Какой-нибудь запойный скоморох из местных, — предположил Никита.
Нюра снова хихикнула.
— Нет. Не из-за воды. Серебрянушка — это значит «Серебряная Аннушка».
— И что? Что за Аннушка? — Никита продолжал спрашивать не столько из интереса к деревенскому фольклору, сколько из-за возможности вот так, запросто, в теплый осенний денек смотреть на симпатичную девушку и болтать с ней ни о чем. Ему было хорошо, и тоска от ухода любимой бабули вроде отступала.
— А то за Аннушка! — серьезно отозвалась Нюра.
— Давным-давно случилась здесь страшная история. Полюбила господская дочка кузнеца… — Жуть какая! — пошутил парень и получил легкий шлепок по плечу.
— А барин очень богатый был, ученый да при титуле, и в единственной дочке души не чаял. Говорят, за князя ее мечтал отдать, не меньше. Барыня страдала чахоткой да мигренями, так что толку от нее было мало, она и из светелки своей почти не выходила… Так вот, грозил этой знатной семье не просто позор, а мезальянс… Никита кашлянул, но сдержался.
— А барышня словно ополоумела — по ночам прыгала в окошко и бежала в кузницу… — А что же кузнец?
— А кузнец — подлец оказался! Не глянулась ему барышня иль еще чего… А только морочил он ей голову: «Мол, я тебя так люблю, так люблю! Хочу в знак своей любви смастерить тебе такое ожерелье, чтоб любая княгиня позавидовала. Да вот беда — беден я, нет у меня ни золота, ни серебра, чтобы на шейку своей Аннушки хотя бы монисто сделать. Так что не быть нам вместе, стыдно мне, что подарка не могу поднести». Так барышня, себя не помня, давай ему из дому таскать тайком серебро — то рублей несколько, то рамку с зеркальцем, а потом и вовсе ложки-вилки из фамильных столовых наборов.
— Не многовато ли для ожерелья? — спросил Никита, как бы невзначай накрыв Нюрину руку своей и проскользив взглядом по выбившимся из-под малиновой шапочки легким прядкам.
Страница 2 из 5
