Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил. Пустые раковые панцири легонько царапнули кожу, неслышно опадая на заросшее бурой слизью дно, укладываясь в тихие курганы вперемешку с белыми рыбьими костями. Мерзкие маски дохлой подводной живности молчаливо взирали на хозяйку… Хозяйка открыла глаза. С век медленно сполз гнилой черный ил.
15 мин, 38 сек 4223
— Вот то-то и оно! Барышня, видать, умом не в папашу пошла. Кузнец ей в уши дует — маловато, дескать, серебра для приличного ожерелья, задумка, мол, у меня такая, чтоб всю тебя в серебро закутать, как Богородицу у нас в церкви. А барышня рада стараться — тащит все свое приданое безродному брехуну.
— Почему сразу — брехуну? Он, может быть, художник? Может, и правда ожерелье ковал?
— Ковал, конечно. Как не ковать? И даже барышне показывал, сколько уже сделано и сколько еще серебра ему надо… А сам медяшки сусальным серебром покрывал, а то, что барышня ему натаскала, в слитки переплавлял, ездил в город и кутил там со срамными девками!
Нюра строго посмотрела на Никиту и выдернула руку из его ласковых ладоней.
— Ну а озеро здесь при чем? — спросил парень.
— То ли папаша что прочухал, то ли люди доложили, а почуял кузнец, что жареным запахло — надо следы заметать. И вот, когда барышня пришла наконец-то получить свой подарок, он позвал ее на лодке покататься. Дескать, ночь такая лунная, озеро словно в серебро одето, как моя Аннушка.
— Да он романтик был!
— Он обманщик был! И душегуб!
Никита не стал спорить.
— Сказал ей, что ожерелье в лодке лежит. Барышня видит — и правда, у мостков лодка привязана, а в ней из-под ветоши серебрится что-то. Выплыли они на середину озера, и кузнец говорит: «Наклони шейку, Аннушка, прими мой подарок!» Она склонилась, а он застегнул на ней ожерелье хитрым каким-то замочком. Барышня, себя не помня от счастья, выпрямилась, серебро фальшивое ей на плечи, на грудь легло… А кузнец, вместо того чтобы обнять свою Аннушку, со всей силы толкнул ее за борт. Она даже вскрикнуть не успела — упала в воду. А он ветошь откинул, а под ней — гора из медных цепей с бляшками, сусальным серебром покрытыми… Все это за борт быстро-быстро перевалил, и потянуло это ожерелье Аннушку на самое дно и не отпустило уже никогда.
Девушка замолчала. Над дальним краем озера пролетела стая диких уток, где-то совсем рядом затрещала камышовка, вода подернулась крупной рябью под порывом холодного ветра с востока.
— А что кузнец?
— Кузнец в ту же ночь все слитки из тайника собрал, телегу запряг и уехал в неизвестном направлении. Искали его вроде, да так и не нашли. Может, сгинул где-нибудь. А может, нет.
— И Аннушку не нашли?
— Нет. Но в народе говорят, что стала с той поры Аннушка хозяйкой озера.
— Русалкой что ли?
— Вроде того. Говорят, что хозяйкой, водяной девой может стать не всякая утопленница — только невеста, юная влюбленная девица на выданье.
— Хорошая сказка.
— Никита придвинулся вплотную к девушке и осторожно обнял ее за плечи. Она не сделала попытки высвободиться.
— Сказка не сказка, а с тех пор никого, кто бы с пьяных глаз утонул или зимой в прорубь провалился, не находили. То есть купаться в озере можно сколько хочешь, мы все ведь с малолетства из воды летом не вылезали, но вот утопленников хозяйка никогда не отдает.
— Спасибо, что кузницу показала, девица на выданье.
— Никита прижал девушку к себе посильнее. Она счастливо засмеялась, и так, обнявшись, они неторопливо пошли к деревне, прочь от озера, скрывающего свои тайны под серебристыми волнами.
Топка гудела и шипела, как маленький дракон, заключенный в неволю. Пламя почти не двигалось, а распирало железные стенки мощным, ровным, радостным жаром. То, что нужно! Никита отер пот с лица. Глаза тут же защипало — соленая влага проникла в самые чувствительные места. Умыться бы… Щурясь, он погремел рукомойником. Пусто, конечно. Кто бы озаботился его наполнить, прежде чем устраивать в кузнице огневые испытания?! Он вышел за дверь, в холодную мокрую темень. От кожи шел пар. Даже меленький дристливый дождик не мог охладить разгоряченное тело. Оглянувшись по сторонам и убедившись в своем полном одиночестве, Никита снял пропитанную потом футболку и джинсы вместе с трусами. В три прыжка он оказался на берегу озера и уже здесь, на мостках, уходящих через камыш к открытой воде, скинул кроссовки.
Со всех сторон его обступила ночь. Льнула к обнаженной коже дождевыми каплями, шевелила влажные волосы холодным дыханием, дразнила таинственным затишьем и непонятной тоской. Ночь странно звучала и странно пахла. Нежный, приглушенный шелест дождя скрыл все другие звуки, как будто в мире не осталось больше голосов, лишь этот интимный диалог перетекающих друг в друга вод.
— Почему сразу — брехуну? Он, может быть, художник? Может, и правда ожерелье ковал?
— Ковал, конечно. Как не ковать? И даже барышне показывал, сколько уже сделано и сколько еще серебра ему надо… А сам медяшки сусальным серебром покрывал, а то, что барышня ему натаскала, в слитки переплавлял, ездил в город и кутил там со срамными девками!
Нюра строго посмотрела на Никиту и выдернула руку из его ласковых ладоней.
— Ну а озеро здесь при чем? — спросил парень.
— То ли папаша что прочухал, то ли люди доложили, а почуял кузнец, что жареным запахло — надо следы заметать. И вот, когда барышня пришла наконец-то получить свой подарок, он позвал ее на лодке покататься. Дескать, ночь такая лунная, озеро словно в серебро одето, как моя Аннушка.
— Да он романтик был!
— Он обманщик был! И душегуб!
Никита не стал спорить.
— Сказал ей, что ожерелье в лодке лежит. Барышня видит — и правда, у мостков лодка привязана, а в ней из-под ветоши серебрится что-то. Выплыли они на середину озера, и кузнец говорит: «Наклони шейку, Аннушка, прими мой подарок!» Она склонилась, а он застегнул на ней ожерелье хитрым каким-то замочком. Барышня, себя не помня от счастья, выпрямилась, серебро фальшивое ей на плечи, на грудь легло… А кузнец, вместо того чтобы обнять свою Аннушку, со всей силы толкнул ее за борт. Она даже вскрикнуть не успела — упала в воду. А он ветошь откинул, а под ней — гора из медных цепей с бляшками, сусальным серебром покрытыми… Все это за борт быстро-быстро перевалил, и потянуло это ожерелье Аннушку на самое дно и не отпустило уже никогда.
Девушка замолчала. Над дальним краем озера пролетела стая диких уток, где-то совсем рядом затрещала камышовка, вода подернулась крупной рябью под порывом холодного ветра с востока.
— А что кузнец?
— Кузнец в ту же ночь все слитки из тайника собрал, телегу запряг и уехал в неизвестном направлении. Искали его вроде, да так и не нашли. Может, сгинул где-нибудь. А может, нет.
— И Аннушку не нашли?
— Нет. Но в народе говорят, что стала с той поры Аннушка хозяйкой озера.
— Русалкой что ли?
— Вроде того. Говорят, что хозяйкой, водяной девой может стать не всякая утопленница — только невеста, юная влюбленная девица на выданье.
— Хорошая сказка.
— Никита придвинулся вплотную к девушке и осторожно обнял ее за плечи. Она не сделала попытки высвободиться.
— Сказка не сказка, а с тех пор никого, кто бы с пьяных глаз утонул или зимой в прорубь провалился, не находили. То есть купаться в озере можно сколько хочешь, мы все ведь с малолетства из воды летом не вылезали, но вот утопленников хозяйка никогда не отдает.
— Спасибо, что кузницу показала, девица на выданье.
— Никита прижал девушку к себе посильнее. Она счастливо засмеялась, и так, обнявшись, они неторопливо пошли к деревне, прочь от озера, скрывающего свои тайны под серебристыми волнами.
Топка гудела и шипела, как маленький дракон, заключенный в неволю. Пламя почти не двигалось, а распирало железные стенки мощным, ровным, радостным жаром. То, что нужно! Никита отер пот с лица. Глаза тут же защипало — соленая влага проникла в самые чувствительные места. Умыться бы… Щурясь, он погремел рукомойником. Пусто, конечно. Кто бы озаботился его наполнить, прежде чем устраивать в кузнице огневые испытания?! Он вышел за дверь, в холодную мокрую темень. От кожи шел пар. Даже меленький дристливый дождик не мог охладить разгоряченное тело. Оглянувшись по сторонам и убедившись в своем полном одиночестве, Никита снял пропитанную потом футболку и джинсы вместе с трусами. В три прыжка он оказался на берегу озера и уже здесь, на мостках, уходящих через камыш к открытой воде, скинул кроссовки.
Со всех сторон его обступила ночь. Льнула к обнаженной коже дождевыми каплями, шевелила влажные волосы холодным дыханием, дразнила таинственным затишьем и непонятной тоской. Ночь странно звучала и странно пахла. Нежный, приглушенный шелест дождя скрыл все другие звуки, как будто в мире не осталось больше голосов, лишь этот интимный диалог перетекающих друг в друга вод.
Страница 3 из 5
