Мрачные небеса, казалось, почти приникли к земле, и тут же прорвались, протекли потоками серого ливня. Тяжёлые капли разбивались об одинаковые надгробья, словно бы выталкивая их за пределы моего крохотного мира — настойчиво, но безрезультатно.
103 мин, 41 сек 21306
То, что появилось на губах девушки, даже можно было бы назвать улыбкой, если бы она не принадлежала столь скорбной и безразличной ко всему сущности. Я был всего лишь ещё одним носителем печати страдания на её пути, ещё одним человеком, чью боль она готова была принять как свою… Вместе с жизнью, наверное.
Я закричал и отшатнулся назад. Повалился, ударившись о стену, а затем попытался закрыться единственной послушной рукой…
Звенящая тишина била в голову, оглушала, разрывала на части. В ней не было тихих вздохов, издаваемых плакальщиками, и не было шелеста юбок татуированной жрицы. Не доносилась до моих ушей и удивительная колыбельная, с наивным интересом исполняемая совсем ещё юными жрицами храма. Тишину не разрушал даже тихий перезвон жреческого посоха, как если бы я вдруг оказался в одиночестве посреди океана тишины. Как если бы Принцесса-Жрица всё же коснулась моего лица выставленной ладонью…
Отказываясь верить в это, я резко открыл глаза и, впервые за последние полчаса глубоко вдохнув, обнаружил себя в комнате Акане — то есть в настоящей, знакомой комнате с разбитым стеклянным окном, за которым не было ни тонко падающего снега, ни болезненно изломанной сакуры.
В недобром предвкушении я поднёс дрожащую левую ладонь к глазам, но неожиданно для самого себя обнаружил, что на ней не появилось ни единой новой царапины, кроме тех, что были неумело заклеены пластырем и вновь саднены древком лопаты.
Дверь напротив меня была чуть приоткрыта. И на миг мне показалось, что из-за неё послышался звук сдерживаемых шагов. Затаив дыхание, я вжался в стену и приготовился к чему угодно — после всего, что мне уже пришлось увидеть, это вышло довольно легко. Шаги приближались с каким-то холодным мерным ритмом, и через несколько секунд я понял, что дверь осторожно приотворилась…
Я закричал, срывая связки, и тут же получил серьёзную, взвешенную пощёчину.
— Саюки! — Рю встряхнул меня, точно заплаканного ребёнка. — Саюки, это я! Слышишь?!
— Слышу, — мне не оставалось ничего другого, кроме как признать это. — И вижу. Ну… теперь — вижу…
— Что произошло, Саюки? Расскажи, Саюки, в чём дело?
— Не надо упоминать моё имя так часто… Это не помогает… — язык заплетался. Казалось, теперь можно было нести любую чушь, говорить вообще о чём угодно! Я вдруг почувствовал себя свободным и независимым ни от чего… Проклятый ужас ушёл, и мною вдруг овладела сводящая с ума волна облегчения.
— Саюки… что-то не так?
— А ты? Как у тебя с Миоко? — я нервно рассмеялся, не понимая даже, что именно может так забавлять в этих словах.
Проигнорировав бессмысленный вопрос, Рю подхватил меня под руку и помог спуститься в главный зал. Легко поставил на место диван, после чего усадил на него меня.
— У тебя есть что-нибудь алкогольное? — мрачно поинтересовался он.
— Молоко, — я снова в голос захохотал. — Пусть это не саке, но, похоже, холодильник у меня работает слишком эффективно, и пробирает оно не хуже!
Не обращая внимания на мой истерический хохот, Рю прошёл на кухню и несколько минут искал там что-то, после чего, всё-таки остановив выбор на просроченном и ледяном молоке, вернулся в зал и хмуро посмотрел на меня. С выражением странного презрения он отпил из пакета, но, вдруг содрогнувшись, вернулся на кухню и выбросил его в мусорное ведро. Я рассмеялся вновь, пытаясь сдержать в себе отупляющий страх.
— Саюки, — Рю подошёл ко мне и опустился на одно колено напротив, заставил встретить взгляд его невыразительных глаз. — Здесь что-то произошло, так? Что? Что случилось?
— Я нашёл «Серебряные Нити»! — сначала я готов был пробормотать это просто так, для верности, но с упоминанием проклятой рукописи вдруг осознал, что нахожусь в довольно незавидном бреду…
— Подожди, что? — Рю коротко отвернулся от меня, не веря этим простым словам.
— Нет, я серьёзно, — мне вдруг стало тяжело и горестно, голос сам собой сорвался, и я продолжил уже шёпотом: — Акане не сожгла книгу. Она спрятала её на чердаке, под настилом пола. И я… Я нашёл рукопись там, полчаса назад.
— Не может быть, — Рю зажмурился, прогоняя остатки пустого волнения. — Я думал — надеялся! — что со всем этим покончено…
Я посмотрел на него исподлобья, снова увидев перед собой молодого редактора, только-только вступившего на свой собственный путь и вызвавшегося сопровождать меня в проклятой экспедиции. Тогда с нами пошло ещё четыре человека. Вернулось всего трое. Я, Рю и ещё одна девушка, которую после всего, что с нами произошло, заперли в психиатрической клинике без надежды на освобождение.
— Оказалось, что всё не так уж и хорошо, — я снова посмотрел на свою левую ладонь. Резко взмахнул ею, пытаясь перебороть обжигающую нервную дрожь. — И, знаешь… Кажется, они пришли за мной… Все эти… жрицы… и плакальщики… и та девушка в татуировках…
— Саюки, ты преувеличиваешь, — Рю устало уселся на диван неподалёку от меня.
— Но… Я видел их, видел! Сначала чёрную плакальщицу в иглах, потом — жрицу, которая пронзила мне руку…
Я закричал и отшатнулся назад. Повалился, ударившись о стену, а затем попытался закрыться единственной послушной рукой…
Звенящая тишина била в голову, оглушала, разрывала на части. В ней не было тихих вздохов, издаваемых плакальщиками, и не было шелеста юбок татуированной жрицы. Не доносилась до моих ушей и удивительная колыбельная, с наивным интересом исполняемая совсем ещё юными жрицами храма. Тишину не разрушал даже тихий перезвон жреческого посоха, как если бы я вдруг оказался в одиночестве посреди океана тишины. Как если бы Принцесса-Жрица всё же коснулась моего лица выставленной ладонью…
Отказываясь верить в это, я резко открыл глаза и, впервые за последние полчаса глубоко вдохнув, обнаружил себя в комнате Акане — то есть в настоящей, знакомой комнате с разбитым стеклянным окном, за которым не было ни тонко падающего снега, ни болезненно изломанной сакуры.
В недобром предвкушении я поднёс дрожащую левую ладонь к глазам, но неожиданно для самого себя обнаружил, что на ней не появилось ни единой новой царапины, кроме тех, что были неумело заклеены пластырем и вновь саднены древком лопаты.
Дверь напротив меня была чуть приоткрыта. И на миг мне показалось, что из-за неё послышался звук сдерживаемых шагов. Затаив дыхание, я вжался в стену и приготовился к чему угодно — после всего, что мне уже пришлось увидеть, это вышло довольно легко. Шаги приближались с каким-то холодным мерным ритмом, и через несколько секунд я понял, что дверь осторожно приотворилась…
Я закричал, срывая связки, и тут же получил серьёзную, взвешенную пощёчину.
— Саюки! — Рю встряхнул меня, точно заплаканного ребёнка. — Саюки, это я! Слышишь?!
— Слышу, — мне не оставалось ничего другого, кроме как признать это. — И вижу. Ну… теперь — вижу…
— Что произошло, Саюки? Расскажи, Саюки, в чём дело?
— Не надо упоминать моё имя так часто… Это не помогает… — язык заплетался. Казалось, теперь можно было нести любую чушь, говорить вообще о чём угодно! Я вдруг почувствовал себя свободным и независимым ни от чего… Проклятый ужас ушёл, и мною вдруг овладела сводящая с ума волна облегчения.
— Саюки… что-то не так?
— А ты? Как у тебя с Миоко? — я нервно рассмеялся, не понимая даже, что именно может так забавлять в этих словах.
Проигнорировав бессмысленный вопрос, Рю подхватил меня под руку и помог спуститься в главный зал. Легко поставил на место диван, после чего усадил на него меня.
— У тебя есть что-нибудь алкогольное? — мрачно поинтересовался он.
— Молоко, — я снова в голос захохотал. — Пусть это не саке, но, похоже, холодильник у меня работает слишком эффективно, и пробирает оно не хуже!
Не обращая внимания на мой истерический хохот, Рю прошёл на кухню и несколько минут искал там что-то, после чего, всё-таки остановив выбор на просроченном и ледяном молоке, вернулся в зал и хмуро посмотрел на меня. С выражением странного презрения он отпил из пакета, но, вдруг содрогнувшись, вернулся на кухню и выбросил его в мусорное ведро. Я рассмеялся вновь, пытаясь сдержать в себе отупляющий страх.
— Саюки, — Рю подошёл ко мне и опустился на одно колено напротив, заставил встретить взгляд его невыразительных глаз. — Здесь что-то произошло, так? Что? Что случилось?
— Я нашёл «Серебряные Нити»! — сначала я готов был пробормотать это просто так, для верности, но с упоминанием проклятой рукописи вдруг осознал, что нахожусь в довольно незавидном бреду…
— Подожди, что? — Рю коротко отвернулся от меня, не веря этим простым словам.
— Нет, я серьёзно, — мне вдруг стало тяжело и горестно, голос сам собой сорвался, и я продолжил уже шёпотом: — Акане не сожгла книгу. Она спрятала её на чердаке, под настилом пола. И я… Я нашёл рукопись там, полчаса назад.
— Не может быть, — Рю зажмурился, прогоняя остатки пустого волнения. — Я думал — надеялся! — что со всем этим покончено…
Я посмотрел на него исподлобья, снова увидев перед собой молодого редактора, только-только вступившего на свой собственный путь и вызвавшегося сопровождать меня в проклятой экспедиции. Тогда с нами пошло ещё четыре человека. Вернулось всего трое. Я, Рю и ещё одна девушка, которую после всего, что с нами произошло, заперли в психиатрической клинике без надежды на освобождение.
— Оказалось, что всё не так уж и хорошо, — я снова посмотрел на свою левую ладонь. Резко взмахнул ею, пытаясь перебороть обжигающую нервную дрожь. — И, знаешь… Кажется, они пришли за мной… Все эти… жрицы… и плакальщики… и та девушка в татуировках…
— Саюки, ты преувеличиваешь, — Рю устало уселся на диван неподалёку от меня.
— Но… Я видел их, видел! Сначала чёрную плакальщицу в иглах, потом — жрицу, которая пронзила мне руку…
Страница 23 из 28
