Эту историю рассказала мне бабушка, неиссякаемый источник интересного и необычного, когда я еще была маленькой девочкой с двумя нелепыми косичками. Раньше она щедро баловала меня историями с долей мистики, и, что самое интересное, большая часть из них не являлась вымыслом, а происходила на самом деле. Истории такого типа, как правило, переходят из поколения в поколение, нередко обрастая слухами и фантазиями и, в конце концов, превращаются в байки.
7 мин, 20 сек 173
И стала она замечать чрезмерную усталость и вялость, апатию и отсутствие желания жить и работать. И вот в один из вечеров, когда уже стало не в мочь, бедная женщина примчалась к Прасковье за ночлегом и советом. Помолчала Прасковья, сдвинула хмуро брови и поведала следующее: — А знаешь ли ты, Евдокиюшка, что за дом-то тебе подсунули? Другого слова и подобрать не могу. Кулаки там жили, давно, еще до революции. Главой семьи был Северьян Игнатьич, высокий и властный мужик. Страдали от его норова все домочадцы: жена и двое детей. Свирепый он был дюже, а когда выпьет, и вовсе убить мог. Богат он был и жаден, так жаден, что за копейку удавиться мог. А когда началось массовое раскулачивание, так заметался он, как зверь раненый. Как же, не хотелось ему с добром-то расставаться и на выселки в Сибирь ехать. Видать, умом тронулся совсем, а только когда к нему большевики в дом заявились, то увидели жуткую картину: жена и дочери в луже собственной крови плавали, топором порубленные, а сам он в чулане висел под потолком. Жену и детей его похоронили как положено, а его за кладбищенской оградой закопали: не положено самоубийц на православных кладбищах хоронить. Денег-то у него, червонцев золотых, много было, а вот и ничего не нашли…
Дом сносить не стали, добротный он был и крепкий, и можно в нем было еще жить. Но вот только желающих-то особо не было. Не любили этот дом и не хотели в нем жить. Так и стоял он не один десяток лет, пустой и неухоженный. Но вишь, как дома раньше делали, на совесть: не покосился нигде, не покорежился, стоит прямо, как и хозяин его первый, упокой Господи его душу. А когда тебе его в распоряжение отдали, я порадовалась за тебя, что хороший дом тебе достался, но не подозревала даже, что зло в нем осталось… Помогу тебе я, — проговорила старуха, видя, как глаза Евдокии расширились от страха, — но только за это ты должна будешь отдать мне то, что для тебя ценнее всего, корову твою. Пойми, это очень опасное занятие — избавляться от неупокоенной души — и не каждый тебе поможет. Думай, Евдокия, дело твое. Онемела Евдокия от запросов старухиных. Вот тебе и хорошая бабуля! Да ведьма как есть. Последнее хочет отнять. Вздохнула, однако ж, тяжко женщина и, скрипя сердце, дала свое согласие: спокойствие и жизнь-то важнее были. Старуха кивнула и сказала, что начнет обряд завтра, а сейчас пора идти спать…
На следующий день Прасковья, как и обещала, пришла в дом Евдокии после захода солнца. Попросила у нее табуретку и прялку с шерстью, а самой женщине велела не выходить из своей комнаты. Наступила ночь, и Евдокия ушла спать, дрожа от волнения и страха. А Прасковья села в уголке и начала прясть шерсть, напевая под нос какую-то монотонную старинную мелодию. Время шло, а ничего не происходило. И вот время приблизилось к полуночи. Старуха продолжала прясть, иногда прислушиваясь к тишине ночного дома. И вдруг она услышала то, что хотела: тяжелые шаги и хриплое ворчание. Прасковья напряглась, но продолжила работу. Внезапно она ощутила дуновение ветра, будто кто-то шел мимо и остановился. Рядом послышалось дыхание. — Прядешь? — вдруг спросил глухой голос, звучавший как из подземелья.
— Пряду, — кивнула бабка и продолжила свое дело. — За черную? — вновь поинтересовался невидимый собеседник. — За черную, — подтвердила бабка. — За корову? — не унимался настойчивый «гость». — За корову, — ответила Прасковья. Внезапно все стихло, и Прасковья, повалившись на пол, тут же и уснула. Так было и во вторую ночь. И вот настала последняя ночь (ритуал состоял из трех ночей). Тот же странный диалог: — Прядешь? — Пряду. — За черную? — За черную. — За ко… Не дав договорить невидимке, бабка изо всех сих наотмашь ударила по пустоте, со стороны, откуда доносился голос. При этом она пробормотала молитву и сотворила в воздухе крест. Раздался глухой вскрик, и наступила тишина… Утром уставшая Прасковья разбудила Евдокию и позвала ее за собой. Сонная Евдокия с удивлением увидела, что бабка ведет ее в злополучный чулан.
Дом сносить не стали, добротный он был и крепкий, и можно в нем было еще жить. Но вот только желающих-то особо не было. Не любили этот дом и не хотели в нем жить. Так и стоял он не один десяток лет, пустой и неухоженный. Но вишь, как дома раньше делали, на совесть: не покосился нигде, не покорежился, стоит прямо, как и хозяин его первый, упокой Господи его душу. А когда тебе его в распоряжение отдали, я порадовалась за тебя, что хороший дом тебе достался, но не подозревала даже, что зло в нем осталось… Помогу тебе я, — проговорила старуха, видя, как глаза Евдокии расширились от страха, — но только за это ты должна будешь отдать мне то, что для тебя ценнее всего, корову твою. Пойми, это очень опасное занятие — избавляться от неупокоенной души — и не каждый тебе поможет. Думай, Евдокия, дело твое. Онемела Евдокия от запросов старухиных. Вот тебе и хорошая бабуля! Да ведьма как есть. Последнее хочет отнять. Вздохнула, однако ж, тяжко женщина и, скрипя сердце, дала свое согласие: спокойствие и жизнь-то важнее были. Старуха кивнула и сказала, что начнет обряд завтра, а сейчас пора идти спать…
На следующий день Прасковья, как и обещала, пришла в дом Евдокии после захода солнца. Попросила у нее табуретку и прялку с шерстью, а самой женщине велела не выходить из своей комнаты. Наступила ночь, и Евдокия ушла спать, дрожа от волнения и страха. А Прасковья села в уголке и начала прясть шерсть, напевая под нос какую-то монотонную старинную мелодию. Время шло, а ничего не происходило. И вот время приблизилось к полуночи. Старуха продолжала прясть, иногда прислушиваясь к тишине ночного дома. И вдруг она услышала то, что хотела: тяжелые шаги и хриплое ворчание. Прасковья напряглась, но продолжила работу. Внезапно она ощутила дуновение ветра, будто кто-то шел мимо и остановился. Рядом послышалось дыхание. — Прядешь? — вдруг спросил глухой голос, звучавший как из подземелья.
— Пряду, — кивнула бабка и продолжила свое дело. — За черную? — вновь поинтересовался невидимый собеседник. — За черную, — подтвердила бабка. — За корову? — не унимался настойчивый «гость». — За корову, — ответила Прасковья. Внезапно все стихло, и Прасковья, повалившись на пол, тут же и уснула. Так было и во вторую ночь. И вот настала последняя ночь (ритуал состоял из трех ночей). Тот же странный диалог: — Прядешь? — Пряду. — За черную? — За черную. — За ко… Не дав договорить невидимке, бабка изо всех сих наотмашь ударила по пустоте, со стороны, откуда доносился голос. При этом она пробормотала молитву и сотворила в воздухе крест. Раздался глухой вскрик, и наступила тишина… Утром уставшая Прасковья разбудила Евдокию и позвала ее за собой. Сонная Евдокия с удивлением увидела, что бабка ведет ее в злополучный чулан.
Страница 2 из 3
