Шалава

Я до сих пор считаю себя «богаче всех в Египте». Ведь я видела, как ты улыбаешься. Я видела то легкое, довольное движение твоих губ, когда ты понял, что ты у меня — первый. Я видела твою одобрительную усмешку, когда мне удавалось (как редко!) отстоять свою точку зрения. Видела чуть надменную полуулыбку, когда поздно вечером (или рано утром, тут уж как повезет) ты сдавал меня с рук на руки Гарри и его мантии-невидимке, чтобы я могла незаметно вернуться в Гриффиндорскую башню. Мои дорогие мальчишки прикрывали нас с тобой, как только могли… И единственную настоящую улыбку, задумчивую и печальную, я видела, когда сказала, что люблю тебя.

Я не лгала тебе. Я действительно любила. Но ты? Я так и не узнала, зачем была нужна тебе. Секс? Вряд ли тебя прельщали девственницы-заучки, которые даже целоваться толком не умеют. Возможно, тебе просто нужен был хоть кто-то, кто любил бы тебя… Но зачем тогда ты по собственной воле носился со мной, заботился о моей репутации и безопасности (наплевав на себя при этом, кстати!), учил, наставлял, оберегал? Я, рациональная и расчетливая Гермиона Грейнджер, предпочитаю не раскладывать по полочкам феномен нашего романа. Мне слишком нравится думать, что ты любил меня, профессор.

А потом ты погиб, и все, что от тебя осталось — горьковатый эфир в Годриковой Лощине и пыточно-медленная боль во мне.

Я бы свихнулась от этой боли, если бы не Рон. Мой милый, мой нежный, мой заботливый и надежный Рон. Где бы сейчас я была, если бы не твои крепкие, защищающие от всего мира объятия, хороший мой? Что стало бы со мной, если бы не прозвучавшие так вовремя твои уверенные слова: «Держись, Герми, держись, родная! Я буду рядом, мы справимся!»

Ты всегда был рядом. Когда мы, еще не отойдя от угара войны, бросились работать в Аврорат. Когда проворачивали безумные многоходовые операции по отлову оставшихся Упивающихся. Когда колесили по всему миру, разыскивая всякую преступную шваль — в джунглях, в пустынях, в тайге, в снегах, ты был со мной везде, верный и незыблемый, как скала.

Вопреки всеобщим ожиданиям, мы не поженились сразу после войны. Со дня Последней Битвы прошло четыре года, Гарри уже был начальником Аврората, а я допрыгалась до сомнительной чести командовать подразделением Невыразимых — только тогда мы поняли, что навоевались. Теперь нам, всем троим, хотелось одного: покоя.

Мы обвенчались тихо, почти тайком. О нет, мы не любили друг друга. Но у тебя были определенные проблемы в личной жизни, а я не могла позволить кому бы то ни было прикоснуться к себе. И мы решили, что женитьба сильно облегчит нам жизнь. Оказались правы.

Мы с тобой создавали свой маленький мирок методично, старательно, словно строили дом, в котором предстояло прожить всю жизнь. Ты заявил, что тебе остозвиздело скакать под Авадами и гондурасить по белу свету в поисках всяких придурков, ушел из Аврората и присоединился к предприятию Джорджа. Вскоре после этого я послала своих Невыразимых по далеким, но всем хорошо известным адресам, устроила дома лабораторию и закопалась в науку.

На чем стоял наш с тобой мир? Не на любви, но на уважении. Не на страсти, но на доверии. Мы знали друг друга, берегли друг друга, мирились с «тараканами» друг друга, плакались в жилетку друг другу и ревностно охраняли свой обретенный покой от любых посягательств. Мы засыпали спина к спине, готовые даже во сне защищать друг друга от всякой неприятности. Ты с удовольствием нянчился с детьми, пока я остервенело училась: колдомедицина, потом Высшая Трансфигурация и степень Магистра заочно, следом без перерыва зельеварение и звание Мастера зелий тоже заочно, курсы магической юриспруденции… Но никакая сила не могла заставить тебя приготовить ужин, а уж если ты садился за шахматы, я бросала свои фолианты и котлы, чтобы увести Рози и Хьюго на прогулку, спать или еще куда-нибудь: шахматы были для тебя тем же, чем для меня были зелья, вторгаться в процесс священнодействия нельзя было ни под каким предлогом. То, что было между нами — больше, чем любовь. Это было — «мы».

Зачем, зачем ты поддался на уговоры и вернулся в Аврорат? Ни за что не поверю, что в тебе взыграло ретивое, что ты соскучился по нервной триллероподобной работе… Как бы то ни было, ты поступил, как считал нужным, и был доволен целых три месяца.

А потом ты погиб, и от тебя мне остались два неугомонных рыжих чуда, глядящих на мир твоими синими глазами — только благодаря им я не наложила на себя руки. Ты погиб, и рухнул целый мир, наш с тобой мир, так долго создаваемый и так трепетно хранимый нами. На его дымящихся руинах я поклялась: отныне я командую парадом. Если жизнь упорно не хочет дать мне покой, я сама растревожу ее. Миру придется потесниться, и еще вопрос, вместит ли он меня!