Мы шли вдоль дороги, когда увидели его. Я сразу понял, что перед нами шаман: грязные драные джинсы на босу ногу, линялая футболка с Эльвисом, чёрные ногти, патлы и круги под глазами, — такими же чёрными и мутно-матовыми, — ошибиться было невозможно: шаман так и пёр из него всего…
36 мин, 55 сек 4827
Иван перевёл взгляд на допрашиваемого, или, как он ещё любил называть их, «подопытного». Щуплый, даже тщедушный, сидел он на жёстком стуле, чуть склонившись на бок, и каким-то невероятным внутренним усилием добивался от тела не упасть наземь. Длинные беспорядочные волосы его до плеч испещряла седина, реденькая бородка не в силах была скрыть проступающие сквозь неё кости скул, изжелта пергаментные, матовые. Такими же были и руки, тонкие, почти просвечивающие насквозь, с изящными длинными пальцами… вот, правда, ногти — чёрные от крови, обломанные, — портили картину…
«Интеллигент вшивый», — презрительно выплюнул в самого себя Иван. Таких, как этот он давил десятками, как клопов.
Человек был одет скромно, даже бедно, к тому же, рубашонка его и пиджачок за недели заключения успели приобрести вполне законченную бесформенность. Скособочившись на стуле, неряшливый и растрёпанный, он и впрямь удивительно напоминал птицу, птицу, зябко поёживающуюся на карнизе, продуваемом всеми ветрами, тщетно ищущую крупицу тепла в мокрых перьях…
— Значит, Соловки тебя не пугают, а? — сказал Иван, просто потому, что молчание затянулось, непозволительно долго затянулось… — Не боишься превратиться в глыбу обледенелую? В корм для ворон? Там тебе наше тёпленькое местечко раем покажется…
— Многие и лучшие возносили хвалу Господу на брегах тех пустынных, — ответил человек тихо, но на редкость внятно, чётко проговаривая каждое слово. — А что есть Рай — сие мне не ведомо. Однако же, думаю, мало чем походит он на казематы ваши твердокаменные.
Он поднял голову и глянул прямо в глаза Ивана. Глянул двумя озёрами прозрачности, совсем невесомыми, неземными. И Иван, сам того не желая, невольно глянул в них в ответ, глянул и… провалился ввысь… ему показалось, что всё вокруг него враз исчезло, дымная комната и стул, непроницаемые стены и сама тяжесть тела, — всё оставило его в одночасье и он воспарил в чистую, ничем незамутнённую… свободу!
И тогда Иван испугался! Испугался так, как пугается человек, у которого выбивают внезапно всякую опору из-под ног, ибо свобода… свобода несла в себе вседозволенность. Но не ту, которой так упивался Иван и которая полагалась ему по званию и чину, не вседозволенность истязаний и надругательств, нет, та свобода несла в себе вседозволенность творенья и полёта, любви и красоты, вседозволенность ПРАВДЫ!
Она была смертельно опасна, а потому — запретна. Ивану туда нельзя. Никак нельзя. Но ещё пуще свободы, грозящей ему погибелью, испугался Иван самого факта полёта, того что превращается в… птицу… Да, он, рыжеусый кот-Иван, безжалостный и лютый охотник за всякой пархатой живностью, вот-вот сам превратится в… птицу!
Жуткий страх обуял Ивана, утробный ужас. И, как всегда в таких случаях, он сменился клокочущей, необузданной яростью.
Иван схватил массивную фигуристую зажигалку из литого серебра (подарок начальства за «особые заслуги»: звероподобный рабочий возносил в могучих руках серп и молот, ты надавливал пальцем на выдающийся полумесяц серпа (прям тебе, как на любимый курок!), и молот откидывался, пуская язык пламени), — сжал её в окаменевшем кулаке и замахнулся…
— У-у-у! Поповское отродье! — взревел Иван не помня себя, — гнида пархатая!Мразь!
Он перевесился через стол всем своим грузным телом и ударил человека напротив, вложив в этот удар всю мощь молота, серпа и державшего их зверя, в которого превратился сам.
Иван целился в висок, но стол сбил траэкторию кулака и тот пришёлся чуть ниже, в выступающую скулу. Что-то ломко хрустнуло и Иван почувствовал, как серп и молот дробят тонкую кость, погружаются вглубь, вязнут…
Он с омерзением выдернул кулак из этого месива и увидел, что он весь в крови… удивительно яркой, алой… голубиной.
А человек, тем временем, тихо сполз на пол, словно и вправду был невесом, и перекошенным, кровавым ртом прошептал: «Прости его, Господи, ибо не ведает, что творит»…
Как ни странно, священник не умер, то есть, не сразу. Он провалялся в тюремном лазарете месяца три, не меньше и, казалось, удивительным образом пошёл на поправку… да на такую, что решено было отправить его, как и предполагалось, по этапу… Правда, не в обещанные Иваном Соловки, а куда-то под Воркуту…
Вот там, на этапе, в заиндевелом вагоне-телятнике, напрочь застрявшем в снежных торосах, едва не добравшись до пункта назначения, он и скончался…
Но до этого была между ними ещё одна, последняя, встреча.
Священник лежал тогда в лазарете и с момента его туда попадения прошло уж недель пять, а то и все шесть.
Всё это время не шёл он у Ивана из головы. Особых неприятностей по службе инцидент этот за собой не повлёк. Генерал пригласил Ивана в свой кабинет, и когда тот сел, тихий и провинившийся, взглянул на него по-отечески из-под кустистых бровей и сказал:
— Как же это ты так, Ваня, а? Нехорошо получилось, понимаешь ли… Уж кто-кто, а ты… не ожидал, честно тебе скажу: не ожидал…
— Достал он меня, товарищ генерал, — сказал Иван, сокрушённо качая головой, — сам не свой стал, кровь во мне вскипела… достал он меня…
«Интеллигент вшивый», — презрительно выплюнул в самого себя Иван. Таких, как этот он давил десятками, как клопов.
Человек был одет скромно, даже бедно, к тому же, рубашонка его и пиджачок за недели заключения успели приобрести вполне законченную бесформенность. Скособочившись на стуле, неряшливый и растрёпанный, он и впрямь удивительно напоминал птицу, птицу, зябко поёживающуюся на карнизе, продуваемом всеми ветрами, тщетно ищущую крупицу тепла в мокрых перьях…
— Значит, Соловки тебя не пугают, а? — сказал Иван, просто потому, что молчание затянулось, непозволительно долго затянулось… — Не боишься превратиться в глыбу обледенелую? В корм для ворон? Там тебе наше тёпленькое местечко раем покажется…
— Многие и лучшие возносили хвалу Господу на брегах тех пустынных, — ответил человек тихо, но на редкость внятно, чётко проговаривая каждое слово. — А что есть Рай — сие мне не ведомо. Однако же, думаю, мало чем походит он на казематы ваши твердокаменные.
Он поднял голову и глянул прямо в глаза Ивана. Глянул двумя озёрами прозрачности, совсем невесомыми, неземными. И Иван, сам того не желая, невольно глянул в них в ответ, глянул и… провалился ввысь… ему показалось, что всё вокруг него враз исчезло, дымная комната и стул, непроницаемые стены и сама тяжесть тела, — всё оставило его в одночасье и он воспарил в чистую, ничем незамутнённую… свободу!
И тогда Иван испугался! Испугался так, как пугается человек, у которого выбивают внезапно всякую опору из-под ног, ибо свобода… свобода несла в себе вседозволенность. Но не ту, которой так упивался Иван и которая полагалась ему по званию и чину, не вседозволенность истязаний и надругательств, нет, та свобода несла в себе вседозволенность творенья и полёта, любви и красоты, вседозволенность ПРАВДЫ!
Она была смертельно опасна, а потому — запретна. Ивану туда нельзя. Никак нельзя. Но ещё пуще свободы, грозящей ему погибелью, испугался Иван самого факта полёта, того что превращается в… птицу… Да, он, рыжеусый кот-Иван, безжалостный и лютый охотник за всякой пархатой живностью, вот-вот сам превратится в… птицу!
Жуткий страх обуял Ивана, утробный ужас. И, как всегда в таких случаях, он сменился клокочущей, необузданной яростью.
Иван схватил массивную фигуристую зажигалку из литого серебра (подарок начальства за «особые заслуги»: звероподобный рабочий возносил в могучих руках серп и молот, ты надавливал пальцем на выдающийся полумесяц серпа (прям тебе, как на любимый курок!), и молот откидывался, пуская язык пламени), — сжал её в окаменевшем кулаке и замахнулся…
— У-у-у! Поповское отродье! — взревел Иван не помня себя, — гнида пархатая!Мразь!
Он перевесился через стол всем своим грузным телом и ударил человека напротив, вложив в этот удар всю мощь молота, серпа и державшего их зверя, в которого превратился сам.
Иван целился в висок, но стол сбил траэкторию кулака и тот пришёлся чуть ниже, в выступающую скулу. Что-то ломко хрустнуло и Иван почувствовал, как серп и молот дробят тонкую кость, погружаются вглубь, вязнут…
Он с омерзением выдернул кулак из этого месива и увидел, что он весь в крови… удивительно яркой, алой… голубиной.
А человек, тем временем, тихо сполз на пол, словно и вправду был невесом, и перекошенным, кровавым ртом прошептал: «Прости его, Господи, ибо не ведает, что творит»…
Как ни странно, священник не умер, то есть, не сразу. Он провалялся в тюремном лазарете месяца три, не меньше и, казалось, удивительным образом пошёл на поправку… да на такую, что решено было отправить его, как и предполагалось, по этапу… Правда, не в обещанные Иваном Соловки, а куда-то под Воркуту…
Вот там, на этапе, в заиндевелом вагоне-телятнике, напрочь застрявшем в снежных торосах, едва не добравшись до пункта назначения, он и скончался…
Но до этого была между ними ещё одна, последняя, встреча.
Священник лежал тогда в лазарете и с момента его туда попадения прошло уж недель пять, а то и все шесть.
Всё это время не шёл он у Ивана из головы. Особых неприятностей по службе инцидент этот за собой не повлёк. Генерал пригласил Ивана в свой кабинет, и когда тот сел, тихий и провинившийся, взглянул на него по-отечески из-под кустистых бровей и сказал:
— Как же это ты так, Ваня, а? Нехорошо получилось, понимаешь ли… Уж кто-кто, а ты… не ожидал, честно тебе скажу: не ожидал…
— Достал он меня, товарищ генерал, — сказал Иван, сокрушённо качая головой, — сам не свой стал, кровь во мне вскипела… достал он меня…
Страница 6 из 11
