Шебуршуша

— А? Да, спасибо, хозяюшка, накормила. Так вкусно!

— Да что ты, это так, по-быстрому, что успела, — улыбнулась Оля, — ты ж там в своих поездках, поди, домашней пищи не ешь, вот тебе и показалось, что вкусно.

— Оль, родная моя, иди ко мне.

Оленька послушно подошла, посмотрела ему в глаза, и… Вот ведь любятся, всю ночь, и откуда силы берут? Любит тебя, Оленька избранник твой, крепко любит. Шуша видит, как нежно он тебя ласкает, как смотрит на тебя. Загляденье. Это тебе, милая за все твои мытарства воздояние, Вальке такого подарка век не видать, точно говорю. Ладно, пойду и я на покой, чего глазеть. Очнулся, свет в щель пробивается. Оля на постели одна, крепко спит. А кавалер-то куда подевался? А, вот, на кухне, говорит с кем-то по телефону:

— Вика, чего ты хочешь, я работаю.

— Нет, на выходные домой не вернусь… ты же знаешь. Не кричи, говори, что тебе нужно, у меня тут люди. Липоксация?— дверь кухонную прикрыл, — сколько? Сними с моей карты и, очень тебя прошу, больше меня не беспокой, я сам позвоню… А что, Вася? Хорошо, в следующий выходной я весь в его распоряжении. Сына от меня поцелуй… Ах ты, ирод! Олух царя небесного! Сына от тебя поцеловать? Я ж тебя сейчас поцелую. Вот она мухобойка, по затылку его, по затылку. Будешь знать, как Оленьку обманывать. Обернулся, а за ним, Оля стоит, пришла. Глаза спросонья трёт. Мухобойка на пол упала.

— Оленька, ты что? Слышала?

— Слышала, что?— потягивается.

— Ну, как я тут болтаю.

— Не слышала ничего, — с этими словами Оля подняла мухобойку и на место её положила.

И правильно, мало ему мухобойки, ему швабра нужна.

— Тогда зачем дерёшься?

— Я дерусь?

— А кто меня мухобойкой по голове стукнул?

— Да? — Оля огляделась, пожала плечами, — Ой, Юр, это Шуша, наверное. Меня тоже пугал. Ты поздоровайся с ним, он и отступит.

— Какой такой, Шуша?

— Домовой.

— Какой домовой? Оля?! Ты что?

Опять ко мне тылом развернулся, шарах тебя шваброй по лысеющей макушке и Оленьке в руки отдал.

— Э-э, это не я, — с испуга выронила швабру Оля.

— Зачем ты так? Если слышала, так и скажи, можем поговорить, как люди.

— Слышала, что?

— Ладно, не хочешь говорить, не надо, — почесал затылок Юрий, — ты вообще, здорова?

— Юра, ты что, издеваешься?

— Я умываться пойду.

Это хорошо, тарелочки твоя головушка ещё не пробовала. Обманщик! Нечестивец! На!

— Ай! Ольга, это уже не смешно. За что?

— Милый, дорогой, прости. Больно? — гладит его по макушке, обняла.

— Шуша, успокойся, это Юра, он хороший, не дерись.

Ага, хороший, знаем мы его хорошесть. Срамота!

— Оля?

— Что?

— Ты в своём уме?

— Да.

— Обидевшись, Ольга вышла из ванной.

Ага, телефон евоновский на полу лежит, стулом его, стулом, пока на малюсенькие кусочки не развалится.

— Это уже переходит все границы, — выскочил на звук разбиваемого телефона Юрий, — да, я виноват перед тобой, но зачем, же так?

— Как, так? Ты что мне не веришь? Шуша!

— Так, ладно, понял, я пойду.

— Куда?

— Домой, к жене и сыну, — он поднял телефон, вернее то, что от него осталось, и направился в спальню, одеваться.

— Куда? — замерла на месте Оля.

— Да, Оля, я женат. Не надо делать вид, что не знаешь этого.

— Как?… — Ольга опустила руки, уже готовые обнять любимого, заглянула ему в глаза, а он, отвернулся и без единого слова ушел в спальню.

Поглядим, что делать будет?

О, одевается, иродово отродье, люстру тебе на башку, вместо шляпы… А-а-а? Больно? А ей каково? Как она после этого жить будет? Кому сможет довериться? Выпрастывает свою бесстыжую голову.

— Юра? — прибежала в спальню Оля.

— С дороги, полоумная. Убьешь ведь.

Девушка отстранилась, открывая Юре путь. По её щекам потекли неуправляемые слёзы. Она смотрела ему вслед и не могла понять, как в одно мгновение этот такой родной, дорогой и любимый человек, вдруг стал ей чужим. Совсем чужим. Вздрогнула всем телом, когда хлопнула входная дверь.

Лжец, туда тебе и дорога! Вон! И чтобы ноги твоей поганой тут не было!

Девушка повернулась. Точно незрячая, выставив руки перед собой, сделала шаг и упала на постель, обняла подушку, на которой спал Юра и разрыдалась.

За что? Почему? Как он мог всю ночь напролёт шептать ей:

— Любимая, единственная.

А потом повернуться и уйти к жене и сыну. Уж лучше бы ей этого не знать. Сердце разрывается, как дальше жить? Жить без его глаз, глубокого нежного голоса, без этих нежных рук?

Оля, Оленька, не убивайся так, я ж не со зла… глажу мягкие волосы.

— Прочь, прочь от меня, — рукой машет, — и откуда ты взялся на мою голову?

Оленька, не плачь, он же, вот, даже слова ему подходящего подобрать не могу.