Шедевр

Её окончание напоминало когда-то нашумевшее произведение Кунина «Интердевочка», и я сказал:

— Чувствуется влияние отечественной литературы перестроечного периода.

— Слушай, может быть, перевести на английский и послать в американские художественные журналы?

— Будет международный скандал, — попытался пошутить я.

— Это ещё почему?

— Из-за щенка. У тебя фигурирует щенок породы рокфеллер.

— Не рокфеллер, а ротфеллер. Что-то тебе слышится всё не то, что надо.

— И порода называется не ротфеллер, а…

— У тебя всё? — грубо прервал меня Шмаков.

— Советую тебе больше не писать о том, чего не знаешь.

— Я не нуждаюсь в твоих советах!

— Тогда зачем позвал меня?

— Убирайся! — вдруг грозно потребовал Шмаков.

Наконец-то наши желания совпали! Всё утро я страстно мечтал поскорей покинуть грязную комнату Ильи. Но Шмаков вместо того, чтобы посторониться и пропустить меня, почему-то, злобно сверкая глазами, подскочил вплотную, загородив путь на свободу своим мощным, пышущим гневом телом.

— Не умеешь писать — не берись, — зачем-то сказал я.

— Ах ты, гад! Да я вышвырну тебя вон! — заорал Шмаков, схватил меня за воротник и потащил к двери. Раздался треск рвущейся рубахи.

С трудом оттолкнув злобствующего писателя, я вылетел на улицу. На свободе, ощупав испорченную рубаху, я возмущенно закричал:

— Отдай воротник, вредитель! Ты не писатель, ты вредитель!

— Вон! — топая ногами, заревел Шмаков. — Убирайся вон, подонок!

Тихая улочка огласилась лаем собак, из окна дома, где жил Шмаков, высунулась испуганная хозяйка и погрозила мне, невинному оборванцу, кулаком.

Униженный и оскорбленный, я должен был бы разобраться, призвать к ответу Шмакова, забрать оставшийся у него воротник, но, увы, сейчас всё это могло бы обернуться против меня.

Нет, я вовсе не хотел скандалить и побрёл на станцию, ещё долго слыша в след собачью брань.