Широки поля Елисейские

Внутри расстилался гигантский зелено-золотой ковёр, похожий на весеннюю лужайку. Дамы сразу покинули собрание и по лестнице с двумя крыльями забрались на верхотуру, поближе к сановного вида люстре с хрустальными цепями и висюльками. Я подумал — чтобы удобней было плевать свысока на остальную половину человечества.

Но это была последняя моя связная мысль. Ибо нет инструмента более завораживающего, чем хорошо поставленный голос, выпевающий стихи.

Я исправно кланялся, поднимался, снова падал на колени, касаясь лбом ворса, и ощущал себя насосом, который исправно перекачивает благодать с неба на землю.

Когда молебствие пришло к концу и все начали расходиться по направлению к своей обувке, я с удивлением заметил, что многие вытаскивают на свет короткие кривые клинки, которые до того прятались в складках одежды, и цепляют к поясу. Вроде бы христианство запрещает приходить в церковь с оружием? Положим, тут не христианство и не церковь…

Симпатичный юноша, стоящий рядом со мной, прочёл мою мысль и улыбнулся:

— На диркхами наши любуешься? Мы их носим ради наших женщин, в знак того, что готовы их защищать пред лицом неба и земли. Вот бахвалиться погибельной сталью и вправду не полагается.

«Вот оно что, — вдруг осенило меня.»

— Дирк — это, похоже, кинжал. Я-то посчитал, что военное звание. Но ведь Торригаль принял кликуху на свой счёт. И ему не возразили, так?«.»

— Уж коль я заговорил с тобой — имя моё Замиль.

И протянул руку. Я пожал её.

— А я — Исидор. Можно Исидри.

— Красиво звучит. Но ты из йошиминэ? А, не понимаешь. Христианин? Знаешь, почему я с тобой заговорил: ты хорошо держался на молитве.

Что «йошиминэ» вообще приволокся в мечеть, его, похоже, нисколько не напрягло.

Стоя плечом к плечу, мы отыскали нашу обувь и по очереди обулись. В этот момент со своей верхотуры как раз подоспели дамы. Заморачиваться с поисками им, в отличие от нас, не пришлось: каждая достала из тех же недр, что и мужчины — свои клинки, пару тонких подошв с перемычками и мигом нацепила поверх носков. При этом ни одна вроде как не сгибалась в талии и не подбирала под себя ногу на манер аиста: такой вот фокус, однако.

Потом дамы взяли под руку каждая своего павлина и величаво прошествовали мимо нас.

— Ты где ночуешь, Исидор-Исидри? — спросил мой новый знакомец.

— Пока присматриваюсь. А что, есть проблемы?

— Проблемы? Не понял. Понял. Трудности. Нет, можно в доме странников, а то и прямо здесь, рядом с залом для намаза. Только не сейчас, когда только что прошла салят-аль магриб, молитва сумерек, а сразу после салят аль-`иша, ночной молитвы. Чай заваривает сторож, а еду мы с тобой можем поискать на улицах.

Замиль нерешительно помолчал, а потом как-то сразу предложил:

— Только зачем тебе хлопотать на ночь глядя? Мои родители, Музаффар-аби и Нариман-або, рады будут, если я приведу знакомого. Тоскуют после ухода моей сестрёнки Хафизат, её комната с той поры пустует.

Мне бы стоило сразу поинтересоваться насчёт сестры, но из-за того, что на меня обрушилась такая уйма имён, я спросил только:

— Как называют ваш город? Я видел надписи, но как-то не очень силён в здешней грамоте.

— Город? Вот так сразу, не пройдя хоть половину и не познакомившись хорошенько? По-нашему Му`аррам, а заморские гости могут назвать Сам`айн.

Протяжный звук, который я обозначил апострофом, мой приятель изобразил, гортанно кашлянув. Не пойми что — то ли гласный, то ли согласный.

Также меня несколько удивил его подход: будто я был Алисой в Зазеркалье, а город — пирогом, который я покушался съесть.

Домик, куда меня привели, стоял близко к окраине и напоминал собой кубик рафинада на подносе, где был сервирован богатый файф-о-клок. Супружеская пара среднего возраста, которая трудилась в цветнике, как две капли походила на обычных российских дачников типично славянского происхождения: в балахонах поверх штанов и платках, распущенных по спине так, чтобы прятать от жаркого солнца шею, плечи и распущенные по ним русые с проседью волосы. Масть меня слегка удивила. Их темноволосый и кареглазый сын, да и я, как помнится, куда больше напоминали татар из хорошего рода — тех, кого раньше дразнили казанскими сиротами. Взамен взятой штурмом столицы и лишения исконной доли некоторым счастливцам вручали христианское крещение из-под палки и свеженькое дворянство без запаха гари.

— Вот Исидри согласился у нас жить, — представил меня Замиль.

— Милая девица, — матушка Замиля улыбнулась всеми морщинками, прищурила блестящие голубые глазки, и по этой мимике я сразу понял, что она глуховата. Отчего и ошиблась — а я смутился не на шутку.

— Нечего стыдиться, что ты приглядный юноша, Исидри, — поправил её ошибку батюшка.

— Такого и в зятья позвать не стыдно.

— И нарядить есть во что, — упорно продолжала матушка.

— Уходя к Великой Матери, наша Хафизат ненадёванное бросила.

— А уж где поселить-то! — смеясь, кивнул их сынок.

— Тем более имеется. Ладно, друг, будем считать, вступительный экзамен ты прошёл.