Широки поля Елисейские

— Учиться у святых госпожей. Но ради того госпоже Леэлу должно быть позволено заниматься своим ремеслом и совершенствовать его. Ильгизар-ини?

Я подумал, что меня всегда возмущало то, что мусульманская женщина должна постоянно спрашивать у мужа разрешения заниматься своим делом. Никакие доводы типа «это ж семья, где он кормилец, и последнее — его честь» не помогали. Так что я решил разделаться с вопросом раз и всегда и с важностью кивнул.

— С учётом обоих условий, то бишь прибыли мужу и позволения трудиться на ниве для жены, оба супруга должны хранить друг другу верность, причём верность неукоснительную, — продолжал Эбдаллах медленно, как будто вбивая сию заповедь в мою бедную голову.

Я снова кивнул: а что такого особенного? Завяжу хотелки на бантик и на стенку повешу… При такой-то изумительной женщине! А если вдруг настигнет и пристигнет нечто настоящее плюс роковое — мигом освобожусь. Надеюсь, расстанемся друзьями.

— Также ни один из супругов не смеет ставить другому в вину его бесплодие, — куда более мирным тоном сообщил судья.

— Последний упрёк приравнивается к однократному оглашению желания развестись.

Положим, я с самого начала не думал, что обойдётся вовсе без притирки: не ангелы же мы, да и начинать супружескую жизнь лучше с лёгкого отвращения. Слова Оскара Уайльда, которые запали мне в душу своей истинностью: чем больше надо преодолеть препятствий на брачной дистанции, тем дольше длится сам брак. Те, кто начинает с горячей влюблённости, по сути дела, уже достигли финиша — и следующим номером будет тотальное разочарование в партнёре.

— Хорошо, постараюсь по мере сил быть кратким, — ответил я типа с юмором. Потому что хорошо помнил — развод наступает после того, как жену аж трижды послали куда подальше.

Ещё было там нечто о раздельном владении имуществом и непосягательстве другой половины на оное. Я слегка удивился — сам-то имел за душой только то, от чего Хафизат отказалась непонятно в чью пользу. Кроме заначки, которую придётся, похоже, в срочном порядке раскупоривать. И снова всплыло, что в России моего земного бытия всё, что посолидней личных шмоток, считалось нажитым вместе и подлежало полюбовной делёжке, отчего выходило немало драм.

Прочего я даже не помню — тоже всё разумное и очевидное. И когда я понял, что этими вопросами-ответами меня уже прямо сейчас затянули в брак, то даже не трепыхнулся. Типа «Отчего ж нет — если с того всем как есть будет лучше».

Напоследок снова подал реплику Фируз.

— Достопочтенные! Вы так хорошо всё уладили, что вами как бы позабылось: суть никаха — вено, которое жених даёт невесте, а о нём вовсе не упомянуто. Без того сам никах беззаконен. Остальные прибыли — дело наживное.

Кто или что меня толкнуло под ребро, не знаю. Многое, коли поразмыслить, я творил по наитию.

Но я сказал:

— Я не владею ничем, кроме самого себя. («Ибо нет у бедной сироты ни стыда, ни совести» обычно подхватывали мои приятели.) Остальное — подарки судьбы. Разве что примете это в качестве валюты?

Фируз откинулся назад на своём сиденье, так что едва не порвал сеть из плюща, и зааплодировал — не совсем на здешний манер.

— Какова идея! И совершенно добровольная, признайте. Одного не пойму: где сей залог держать и как госпожа Леэлу поступит с ним in occasio развода.

Чем доказал свою причастность к иным культурным слоям, чем общескондский.

Но Эбдаллах возразил, снова потягивая себя за бороду, словно из неё можно было выдоить очередную мудрость:

— Можно написать в брачном договоре, что согласие уважаемого супруга не должно использоваться ему во вред. Разве что если обстоятельства сложатся так, что он провинится, и тогда ему поневоле придётся прибегнуть к выбору.

Последняя идиома смутно напомнила мне что-то из Элинор Арнасон — «Кольцо мечей» но особой тревоги я не ощутил.

Напоследок меня заверили, что составленный по всем правилам договор о заключении брака будет выдан мне на подпись перед церемонией — и. естественно, останется последняя возможность пойти на попятный.

Также я полагал, что история со сватовством и женитьбой затевается ради того, чтобы хоть на некое время залучить блудную Хафизат под родимый кров. О боги, как же я ошибался…

Документ я получил через неделю — сплошь чёрная узорная вязь в широкой цветной рамке ещё более изощрённой работы. На одной странице оригинал, на другой — перевод на русский. Несмотря на непривычную славянской графике витиеватость букв и гораздо большую длину, перевод оставлял чёткое ощущение, что там кое-что пропущено, причём самое важное.

Эбдаллах и его секретарь (заодно, как я понял, исполнитель художественной части документа), вручив его, удалились — чтобы не мешать процессу. Я честно попробовал найти отличия от устного варианта, плюнул и подмахнул: в надежде, что хуже не будет.

И единственное, что меня тревожило, — место, выбранное для церемонии. Её собирались проводить в самом сердце Дома Энунны.