Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
196 мин, 39 сек 15909
И уж конечно, драли и драили меня перед женитьбой ещё и похлеще, чем в день помолвки. В шесть рук: Замиль, папа Замиля и лучший Замилев приятель, который занял моё место после всей подляны, которую те двое со мной сотворили. Одно спасибо — женщин не было рядом, чтобы наслаждаться моими стенаниями…
Ибо сначала меня раздели догола, спрыснули какой-то ароматической жидкостью с ног до головы, исключая последнюю. А потом чиркнули огнивом. От мгновенно вспыхнувшего жара я взвыл, но тотчас понял, что наступившая затем расслабуха даже приятна — если не считать жуткой вони палёного волоса. Рассчитано было точно — чтобы не задеть ни моих роскошных волос, ни холёной бородки а-ля Кончита Вурст, которую я отрастил за последние полгода.
Тотчас же меня подхватили и погрузили в купель из толстого фарфора, наполненную до краёв тёплой водой. Вопреки вычитанным из книжек представлениям, розовых лепестков поверх воды не плавало — зато имелись в наличии листья и палочки, один в один — раскисший набор для засолки огурцов. Пахли они в том же духе и приятно сочетались с моим новоприобретённым запахом.
Я только подумал, что теперь можно словить небольшой кайф, как меня вынули из духовитой влаги, поставили наземь и начали растирать, читай — чистить скребницей и скоблить большим куском натуральной пемзы. Окатили то, что осталось, свежей водой из только что принесенной лохани и завернули в полотенце, восхитительно прохладное и нежное.
Нет, подумалось, я им что — японец перед обрядом сэппуку? Мало, что ли, того, что семь раз на дню омываюсь?
Но потом сообразил. Они собирались нарядить меня во всё новое и хрустящее. Жениху не следует брать невестины обноски, даже если до того их толком и не примеряли ни разу.
Я успел ознакомиться с тем, что носили здешние дамы под своими занавесками. Фрагмент-другой — и готова общая картинка. Так вот, здесь было нечто очень похожее. Та же широкая рубаха ниже колена, обильные шаровары, пантуфли из ремешков, прикреплённых к удобно изогнутой подошве, только на голове вместо платка — чалма вплоть до сурьмлёных бровей, с концом, спущенным книзу, чтобы, по ходу, прикрывать нос и рот. Ох…
Цвет всего был иной — не чёрный с золотом, что сочли слишком торжественным. Не белый с серебром — выглядит траурно.
Нет меня засунули в красное с ног до головы. Этого вида и цвета я не люблю, памятуя, что лишь «дурак красненькое любит» но оттенок моей багряницы был приятный — с мерзостью былого пионерского галстука не сравнить. К тому же он перебивался блеском множества нарядных подвесок и заколок, в которых я предположил охранные амулеты.
Поверх всего пейзажа накинули полупрозрачное покрывало, подвели к паланкину на мелких колёсиках и усадили. В экипаж тотчас же впряглись два рикши, которые ждали на улице; я было их пожалел, но судя по плавности хода экипажа, он двигался на воздушной подушке, шарики-ролики служили больше для опоры. Чтобы ставить наземь и давать полюбоваться содержимым.
Впрочем, уличное шествие было не скажу чтобы торжественным, никаких глашатаев впереди и позади не бежало, хотя кой-какое впечатление я произвёл.
Прежнего восьмигранника я вблизи не заметил — не те были масштабы. Стреловидная арка, в которую плавно внесли мой портшез, терялась на фоне стены в той же степени, как и сама стена на фоне мощной округлости общих очертаний, а к тому же щерилась сверху зубцами опускной решётки. Последнее доказывало, что здесь когда-то была цитадель, но как и у большинства старых крепостей, её булыжники были сплошь затянуты плющом, хмелем и девичьим виноградом. Я не спец в ботанике, но символику, сходную с моей личной, заценил.
Внутри сразу же, без всяких тамбуров, переходов и парадных лестниц, начинался круглый зал: такой высоченный и просторный, что казалось, будто он занимает собой всё здание, — хотя, уж конечно, лишь малую часть. Типа публичной прихожей.
Меня пронесли по дороге, вымощенной золотистой плиткой, и водрузили на том месте, где её пересекала другая такая же. Любовно поддерживая за руки, высадили посреди нешумной толпы и, сняв, свернули в тугой комок вуаль, защищавшую, похоже, не меня, но других от моей уличной заразы.
Ибо, едва коснувшись перекрёстка, я всеми тонкими подошвами, всей кожей ощутил, что Дом Великой Матери со мной разговаривает. Нет: позволяет себя читать и читает меня тоже. Как и всех остальных.
Ибо он был книгой, каждая его зала или комната — страницей, каждый человек — буквой или знаком невероятной сложности алфавита.
Но я один — один! — был сегодня «китабчи» книжником, библиотекарем. В этот сан меня по сути и посвящали.
Ибо сначала меня раздели догола, спрыснули какой-то ароматической жидкостью с ног до головы, исключая последнюю. А потом чиркнули огнивом. От мгновенно вспыхнувшего жара я взвыл, но тотчас понял, что наступившая затем расслабуха даже приятна — если не считать жуткой вони палёного волоса. Рассчитано было точно — чтобы не задеть ни моих роскошных волос, ни холёной бородки а-ля Кончита Вурст, которую я отрастил за последние полгода.
Тотчас же меня подхватили и погрузили в купель из толстого фарфора, наполненную до краёв тёплой водой. Вопреки вычитанным из книжек представлениям, розовых лепестков поверх воды не плавало — зато имелись в наличии листья и палочки, один в один — раскисший набор для засолки огурцов. Пахли они в том же духе и приятно сочетались с моим новоприобретённым запахом.
Я только подумал, что теперь можно словить небольшой кайф, как меня вынули из духовитой влаги, поставили наземь и начали растирать, читай — чистить скребницей и скоблить большим куском натуральной пемзы. Окатили то, что осталось, свежей водой из только что принесенной лохани и завернули в полотенце, восхитительно прохладное и нежное.
Нет, подумалось, я им что — японец перед обрядом сэппуку? Мало, что ли, того, что семь раз на дню омываюсь?
Но потом сообразил. Они собирались нарядить меня во всё новое и хрустящее. Жениху не следует брать невестины обноски, даже если до того их толком и не примеряли ни разу.
Я успел ознакомиться с тем, что носили здешние дамы под своими занавесками. Фрагмент-другой — и готова общая картинка. Так вот, здесь было нечто очень похожее. Та же широкая рубаха ниже колена, обильные шаровары, пантуфли из ремешков, прикреплённых к удобно изогнутой подошве, только на голове вместо платка — чалма вплоть до сурьмлёных бровей, с концом, спущенным книзу, чтобы, по ходу, прикрывать нос и рот. Ох…
Цвет всего был иной — не чёрный с золотом, что сочли слишком торжественным. Не белый с серебром — выглядит траурно.
Нет меня засунули в красное с ног до головы. Этого вида и цвета я не люблю, памятуя, что лишь «дурак красненькое любит» но оттенок моей багряницы был приятный — с мерзостью былого пионерского галстука не сравнить. К тому же он перебивался блеском множества нарядных подвесок и заколок, в которых я предположил охранные амулеты.
Поверх всего пейзажа накинули полупрозрачное покрывало, подвели к паланкину на мелких колёсиках и усадили. В экипаж тотчас же впряглись два рикши, которые ждали на улице; я было их пожалел, но судя по плавности хода экипажа, он двигался на воздушной подушке, шарики-ролики служили больше для опоры. Чтобы ставить наземь и давать полюбоваться содержимым.
Впрочем, уличное шествие было не скажу чтобы торжественным, никаких глашатаев впереди и позади не бежало, хотя кой-какое впечатление я произвёл.
Прежнего восьмигранника я вблизи не заметил — не те были масштабы. Стреловидная арка, в которую плавно внесли мой портшез, терялась на фоне стены в той же степени, как и сама стена на фоне мощной округлости общих очертаний, а к тому же щерилась сверху зубцами опускной решётки. Последнее доказывало, что здесь когда-то была цитадель, но как и у большинства старых крепостей, её булыжники были сплошь затянуты плющом, хмелем и девичьим виноградом. Я не спец в ботанике, но символику, сходную с моей личной, заценил.
Внутри сразу же, без всяких тамбуров, переходов и парадных лестниц, начинался круглый зал: такой высоченный и просторный, что казалось, будто он занимает собой всё здание, — хотя, уж конечно, лишь малую часть. Типа публичной прихожей.
Меня пронесли по дороге, вымощенной золотистой плиткой, и водрузили на том месте, где её пересекала другая такая же. Любовно поддерживая за руки, высадили посреди нешумной толпы и, сняв, свернули в тугой комок вуаль, защищавшую, похоже, не меня, но других от моей уличной заразы.
Ибо, едва коснувшись перекрёстка, я всеми тонкими подошвами, всей кожей ощутил, что Дом Великой Матери со мной разговаривает. Нет: позволяет себя читать и читает меня тоже. Как и всех остальных.
Ибо он был книгой, каждая его зала или комната — страницей, каждый человек — буквой или знаком невероятной сложности алфавита.
Но я один — один! — был сегодня «китабчи» книжником, библиотекарем. В этот сан меня по сути и посвящали.
Страница 31 из 54
