Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
196 мин, 39 сек 16644
О солнце я обмолвился не зря. Все окна тут располагались не по сторонам, а наверху: световые колодцы у стен, прозрачные купола в перекрестьях.
Надо сказать, что я изо всех сил старался не показать себя невежей и невеждой — и оттого дня через три свободно добирался до кухни и малого, так сказать, инфоцентра (руководствуясь запахами еды, книжной трухи и мышиного помёта), через неделю на всём этаже не осталось для меня тайн, а потом…
Потом я устремился ввысь.
Подъёмники тут были странные, аж сердце с непривычки заходилось: вроде гигантского поршня с обрешёткой, доходящей до пояса, и ребристые стены с направляющими, которые не дай Богиня задеть хоть рукавом, хоть локтем. Туда было ещё ничего, а вот обратно пол буквально из-под ног выскальзывал.
На втором этаже снова повторилось похожее: кельи для брачных пар, кухни, собрания кодексов и свитков, что не тянули на библиотеку, но, тем не менее, выглядели весьма достойно. Рекреационные залы с огромными экранами живописных полотен во всю стену. Лаборатории, куда более похожие на кабинет алхимика, чем всё, что я видел в жизни.
Так, атанор в одной из зал был настоящий: из тех, что были известны Альберту Великому, Роджеру Бэкону и Рудольфу Габсбургу. Горн в виде крепостной башни чётко делился на три части. В нижней горел огонь; она была пробуравлена многочисленными отверстиями, чтобы дать приток воздуху, и имела в себе дверцу. Средняя часть, также цилиндрическая, представляла собой подпорку для чаши и саму чашу, в которой на удобных подпорках лежало яйцо из огнеупорного (думаю, какого же ещё) хрусталя, изнутри которого нечто светилось тускловатым блеском. Верхняя часть, выпуклая и хорошо отполированная, представляла собой отражатель лишних градусов, была для этого покрыта толстым слоем белого морского песка и (вот ведь курьёз!) обычно несла на себе, помимо специфического вида колб, реторт и тиглей, одну-две кофейных турочки, в которых неспешно млел и доходил до ручки напиток поистине божественного аромата и крепости.
Нисколько не преувеличиваю и не трачу зря эпитеты. Рассудив, что сюда пускают, лишь твёрдо зная, что на этой стадии никто, никому и ни в чём не сумеет напакостить, я честно стырил посудинку, пока пена не ушла в песок, и опорожнил прямо из носика. Было вкусно до крайности.
— Это живое пламя из живого источника, — пояснил мне ученик здешнего мастера, вернувшись с задания, — оттого и дух такой замечательный. Тебе бы ещё рисовую кашу, запечённую в тигле, попробовать.
— А в чём секрет? — поинтересовался я.
— То есть в каком плане огонь живой? Вечный огонь знаю — из газовой трубки, в бабушкиной деревне туда ходили щипаных кур палить. Живое пиво сам пил.
— Не то. Для того, чтобы высидеть из яйца благородное дитя, нужно поддерживать вокруг постоянную температуру: этакий инкубатор сроком на семь лет. Или даже все десять. Настоящий атанор, по идее, — такая печка, которая способна стойко держать нужный жар и при необходимости самой заправляться топливом. Рутенцы продали для него терморегулятор и автозагрузчик с дозатором, так они через неделю едва не сломались — привычное дело, запасные части поди достань не втридорога. Так морянские люди их приноровились своей алой влагой подкрещивать наравне с хозяйской. Я тоже дал чуточку — не мастер и не владелец, но скоро буду. Теперь никакой металл не ломается и не упрямится, работа идёт как по маслу.
— М-м, — откликнулся я, понимая, что мне нарочно выдали какой-то секрет не из самых важных.
— А что за дитя такое?
Он ухмыльнулся.
— Как женщина есть книга между книг, по словам одного поэта, так и гомункул в замкнутом сосуде — чадо всех матерей и мать всех чад. А остальное поймешь сам, если тебе суждено.
И в самом деле: до меня стало постепенно доходить, чем тут промышляют.
Несмотря на разреженность пространства, здесь мне назойливо попадались дамы разной степени наполненности, красивые и просто миловидные: никаких вуалей они в Доме не носили. (Меня уже успели предупредить, что одежда эта — оберег для улицы.).
— Разумеется, мы учим одних верно оплодотворять, других легко носить и без особой беды родить правильное потомство, — объяснила мне Леэлу. Мы привыкли каждый вечер, перед отходом на боковую, подводить итоги пройденного.
— Ибо если будущая мать зачинает в тоске, носит в докуке и родит в муках, как может она любить своего мучителя?
— У наших иное мнение, — промямлил я.
— Типа что всё это усиливает тягу к ребёнку и обостряет основной инстинкт. Я имею в виду желание размножиться. И зачем непременно мучиться? Есть всякие… м-м… современные технологии. Хочешь сказать, ты тоже из них? Такой современный метод обезболивания взглядом и касаниями.
Моя супруга пожала плечами — вышло у неё очень выразительно.
— Отчасти да. Но прежде всего мы объясняем, как получать от соития наивысшее наслаждение, которое способно переплавить скверну, что угнездилась в телах будущих родителей. Потому что лишь после второго постижения возможны оба первых.
Надо сказать, что я изо всех сил старался не показать себя невежей и невеждой — и оттого дня через три свободно добирался до кухни и малого, так сказать, инфоцентра (руководствуясь запахами еды, книжной трухи и мышиного помёта), через неделю на всём этаже не осталось для меня тайн, а потом…
Потом я устремился ввысь.
Подъёмники тут были странные, аж сердце с непривычки заходилось: вроде гигантского поршня с обрешёткой, доходящей до пояса, и ребристые стены с направляющими, которые не дай Богиня задеть хоть рукавом, хоть локтем. Туда было ещё ничего, а вот обратно пол буквально из-под ног выскальзывал.
На втором этаже снова повторилось похожее: кельи для брачных пар, кухни, собрания кодексов и свитков, что не тянули на библиотеку, но, тем не менее, выглядели весьма достойно. Рекреационные залы с огромными экранами живописных полотен во всю стену. Лаборатории, куда более похожие на кабинет алхимика, чем всё, что я видел в жизни.
Так, атанор в одной из зал был настоящий: из тех, что были известны Альберту Великому, Роджеру Бэкону и Рудольфу Габсбургу. Горн в виде крепостной башни чётко делился на три части. В нижней горел огонь; она была пробуравлена многочисленными отверстиями, чтобы дать приток воздуху, и имела в себе дверцу. Средняя часть, также цилиндрическая, представляла собой подпорку для чаши и саму чашу, в которой на удобных подпорках лежало яйцо из огнеупорного (думаю, какого же ещё) хрусталя, изнутри которого нечто светилось тускловатым блеском. Верхняя часть, выпуклая и хорошо отполированная, представляла собой отражатель лишних градусов, была для этого покрыта толстым слоем белого морского песка и (вот ведь курьёз!) обычно несла на себе, помимо специфического вида колб, реторт и тиглей, одну-две кофейных турочки, в которых неспешно млел и доходил до ручки напиток поистине божественного аромата и крепости.
Нисколько не преувеличиваю и не трачу зря эпитеты. Рассудив, что сюда пускают, лишь твёрдо зная, что на этой стадии никто, никому и ни в чём не сумеет напакостить, я честно стырил посудинку, пока пена не ушла в песок, и опорожнил прямо из носика. Было вкусно до крайности.
— Это живое пламя из живого источника, — пояснил мне ученик здешнего мастера, вернувшись с задания, — оттого и дух такой замечательный. Тебе бы ещё рисовую кашу, запечённую в тигле, попробовать.
— А в чём секрет? — поинтересовался я.
— То есть в каком плане огонь живой? Вечный огонь знаю — из газовой трубки, в бабушкиной деревне туда ходили щипаных кур палить. Живое пиво сам пил.
— Не то. Для того, чтобы высидеть из яйца благородное дитя, нужно поддерживать вокруг постоянную температуру: этакий инкубатор сроком на семь лет. Или даже все десять. Настоящий атанор, по идее, — такая печка, которая способна стойко держать нужный жар и при необходимости самой заправляться топливом. Рутенцы продали для него терморегулятор и автозагрузчик с дозатором, так они через неделю едва не сломались — привычное дело, запасные части поди достань не втридорога. Так морянские люди их приноровились своей алой влагой подкрещивать наравне с хозяйской. Я тоже дал чуточку — не мастер и не владелец, но скоро буду. Теперь никакой металл не ломается и не упрямится, работа идёт как по маслу.
— М-м, — откликнулся я, понимая, что мне нарочно выдали какой-то секрет не из самых важных.
— А что за дитя такое?
Он ухмыльнулся.
— Как женщина есть книга между книг, по словам одного поэта, так и гомункул в замкнутом сосуде — чадо всех матерей и мать всех чад. А остальное поймешь сам, если тебе суждено.
И в самом деле: до меня стало постепенно доходить, чем тут промышляют.
Несмотря на разреженность пространства, здесь мне назойливо попадались дамы разной степени наполненности, красивые и просто миловидные: никаких вуалей они в Доме не носили. (Меня уже успели предупредить, что одежда эта — оберег для улицы.).
— Разумеется, мы учим одних верно оплодотворять, других легко носить и без особой беды родить правильное потомство, — объяснила мне Леэлу. Мы привыкли каждый вечер, перед отходом на боковую, подводить итоги пройденного.
— Ибо если будущая мать зачинает в тоске, носит в докуке и родит в муках, как может она любить своего мучителя?
— У наших иное мнение, — промямлил я.
— Типа что всё это усиливает тягу к ребёнку и обостряет основной инстинкт. Я имею в виду желание размножиться. И зачем непременно мучиться? Есть всякие… м-м… современные технологии. Хочешь сказать, ты тоже из них? Такой современный метод обезболивания взглядом и касаниями.
Моя супруга пожала плечами — вышло у неё очень выразительно.
— Отчасти да. Но прежде всего мы объясняем, как получать от соития наивысшее наслаждение, которое способно переплавить скверну, что угнездилась в телах будущих родителей. Потому что лишь после второго постижения возможны оба первых.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 34 из 54
