Широки поля Елисейские

Как-то неожиданно я обнаружил, что в Сконд меня внедрило, когда начался разгар местной весны, бракосочетался я в сердцевине лета, и ныне в Муарраме царил настоящий Мухаррам. Иначе Самайн. Цветы приувяли, в тускло-зеленоватой шевелюре деревьев засветились бледно-золотые пряди, жара сменилась неверным, но всё равно приятным теплом.

Да и от Фируза, когда он являлся домой, чтобы перекинуться с одним из нас несколькими словами, улыбнуться другому и надолго удалиться к себе, горьковато и зазывно пахло осенью — прелым листом, мороженой ягодой, талым снегом на траве, ледышками на поверхности ленивого ручья.

«Сохнет и вянет» — вспомнилась мне строка из сказки про эльфа-подменыша. Не дай боги — скукожится совсем.

Надо бы мне быть аккуратнее в мысленных выражениях, а то прилетит от него, вскользь подумал я. И ведь не боги, а тот Бог, который Всевышний, копошился в мыслях и всуе вертелся на языке.

И понял, что нет, не прилетит. Мне — уж точно.

Зато Мирру, с которой я мало-помалу сделался накоротке, успели разок протащить через подвальные красоты: весь следующий день доброхоты роились вокруг неё, тихо торжествующей, как двумя неделями раньше — вокруг меня самого.

— Ничего страшного, — ответила она моему немому взгляду.

— Я и не боялась. А потом чувствуешь себя чище и сильнее — разве ты, мой брат Исидри, такого не ощутил?

Я с ней согласился и задним числом подумал, что прошёл тогда через подобие тюремной или армейской «прописки». Или через ритуал посвящения в полноправные члены команды, хотя о том вовсе не просил. Причём с вариациями и добавками, о которых ни одна здешняя девица и даже паренёк, похоже, не догадываются.

И снова я попал мимо цели. Однажды девочка меня попросила:

— Ты не поглядишь вместе со мной? Отец удалился вниз вместе с Раиат, а она совсем неумелая, и мне страшно. Уже третий час пошёл.

Раиат, или Райя, я её всё Раечкой кликал, — родилась от пришлой датчанки либо норвежки: белокурая, белокожая и вся как наливное яблоко. Короче, имела куда более славянскую внешность, чем любая настоящая славянка. Я ей симпатизировал и не слишком того стеснялся: твёрдо знал, что не укушу и не искушу. Потому как не имею на то права.

А тут такое! Раечка, по ходу, была не раз испытана, но ведь такое трепетное существо…

— Разумеется, — проговорил я и тут же спохватился.

— Но ведь не положено, наверное.

— Если через потайной глазок и не шуметь, то можно. Бывает, нарочно просят подстраховать. Ты сумеешь идти и говорить так, чтобы отцу не помешало?

«Вот бы ему в голове его рыжей помешать орихалковым веником» -подумал я, но не выразился вслух. И ладно, а то всю жизнь бы себя пришлось успокаивать.

По всему периметру главного подвального зала был ход — метра два вышиной и такой широкий, что проползти боком было без проблем. Хорошо, что в первый раз меня не предупредили — до сих пор бы совесть грызла. А может быть, запросил бы видеоролик.

— А можно ему такое — с девушкой? — сдавленно говорил я, протискиваясь за Миррой.

— Интим, то, сё. Конечно, они там друг другу не цветочки дарят и не носами трутся, но всё-таки.

Она, кажется, вначале не понимала. Но потом тихонько рассмеялась:

— Да только так сойтись и можно, чтобы ни греха, ни его тени: Фируз-ини — убеждённый мужеложец и нас творит по чистому велению долга. Больше ведь некому, он здесь один в подобающем возрасте.

— Каком? — спросил я. Надеюсь, такое любопытство не наказуемо.

— Триста два года, — ответила она с долей гордости. Я решил было, что ослышался — на самом деле тридцать два, — но Мирра добавила:

— Зрелость мужчины его народа — двести лет или около того. Женщины — сто пятьдесят. Думаю, тебе бы любой сказал, если бы ты задал вопрос в уместное время и уместном месте.

Нынешнее место, во всяком случае, трудно было назвать подходящим. Я уже решил, что зазря оставлю здесь половину моей шкурки, когда моя спутница приникла к оконцу, откуда сочился тихий оранжевый свет, и довольно сказала:

— Молодец Райя, всё правильно делает. Красиво у неё получилось.

Я глянул в отверстие рядом — там было натуральное подобие бинокля, вроде бы даже с линзами.

Меня едва не разобрал смех: всё оказалось наоборот по сравнению с тем, что я себе представлял. Это было японское шибари с некими интересными дополнениями, однако в качестве живой скульптурной глины выступал сам Фируз.

Он был облачён в верёвочный доспех, сплошную пеньковую татуировку, которая срослась с телом, оставляя крайне мало нагих клочков и полный простор для воображения. О наручах, налядвенниках и набедренниках не говорю: даже чресла были обвиты фаллокриптом, соски окружены плоскими кольцами, волосы — аккуратно уложены в шлем или, пожалуй, сетку замужней дамы, только что не золотую и вовсе не тонкую. Между лопаток пролегала канатная дорога, соединяя фаллокрипт и петлю, что шла от затылка через всю нижнюю челюсть и закрывала низ лица, зарумянившегося уже совсем ненатурально.