Широки поля Елисейские

Но вот чем больше он меня от себя отталкивал, тем притягательней становился: хотя, с другой стороны, что нового в такой игре? Неужели трехсотлетний хитроумец всего не понимал? А его дочери — они что, подстроили мне позорище нарочно?

Ибо временами я сам хотел бы затянуть пропитанные смолой верёвки на его теле и поджечь; приторочить к скамье или андреевскому кресту и отхлестать до обоюдного беспамятства. Выместить свою досаду на то, что он меня так бережёт. И так издевательски мне послушен.

Иногда, чтобы полностью удовлетворить желание другого, стоит его изнасиловать.

Что же, мне теперь — самому просить о подобном? Или попытаться обернуть свои стыдные желания против него самого?

В каждой из келий было практически всё для того, чтобы отсидеться столько, сколько тебе понадобится. Справить каждодневные нужды оказалось даже проще, чем я думал: для отдыха был упругий пол, еды и всяких мелочей наподобие салфеток, полотенец и флуоресцентной лампадки отыскался лифт, для отходов — мусоропровод. Бродить ночью по здешним лабиринтам и завихрениям, да ещё в кромешной тьме, не было никакой необходимости.

И всё-таки меня постоянно тянуло на мелкие авантюры. Пробираться по извилистым коридорам, неся на вытянутой руке механического светляка, кутаться в тени, изумляться тому, как иначе выглядят привычные места.

Искать таких же бродяг, как ты сам. Или бродягу.

Он стоял рядом с единственным на весь малый дворец факелом и сам казался его трепещущим двойником. Здесь, как и во всё Сконде, боялись открытого огня и употребляли хитроумные приспособления, чтобы погасить едва начавшийся пожар, но Фируз для такого даже на беглый взгляд не годился.

— Что, монсьёр, не спится? — спросил я, невольно употребляя северное титулование, перенятое от Раисы.

— Да мне спать не так уж и надо, — откликнулся он, — вот ещё бы от навязчивых сновидений избавиться.

— Грёзы о былом могуществе, — нарочно поддел я.

— Может статься. Обо всех землях, где я успел побывать, пока Вертдом не выставил себя праведным перед рутенскими ничтожествами. О прекрасных человеческих созданиях, которых приходилось завоёвывать: нынешние-то являются ко мне сами. Обо всех тех, кто прибегал к моей помощи и моему суду. О былом совершенстве, когда мир был нам послушен и мы сами были целым миром. Что поделать! Тот, кто властвовал, умеет подчиниться, ибо не бывает власти без ответа за неё.

— Подчиниться — в том числе и мне? Послушайте, отец наш, мы здесь одни, во всяком случае, в окружении истых скромников.

— Могу ли попросить тебя называть меня на «ты» чтобы скрыть издёвку?

— Или чтобы приравнять тебя к королю, поставив рядом с Кьяртаном Всевертдомским?

— Так титулуют не одних королей.

— Голос у него был, как и прежде, усталый и тихий, несмотря на мои старания его раздразнить.

— Хорошо. Фируз, ты можешь мне объяснить на пальцах, как последнему неучу, что творится?

— С кем: со мной, с тобой или между мной и тобой? — покорно ответил он.

— Давай с самого начала. Это правильный выбор?

— Да. Обо мне и таких, как я. Ты слыхал название «дирк» или«дирг»? Нет, пока не отвечай, возьми на заметку. Так вот, ещё до короля-деда Ортоса рутенцы решили возвратить нам нами же изобретённую науку генетику. Но в своём собственном варианте, который, по их словам, был воплощением жизни и не терпел рядом живую смерть. То есть нас, Мерцающих. А умение рутенцев вложить в окаменевшую утробу живое семя оказалось весьма кстати. Поэтому нас попросили уйти изо всех областей — будто нас вообще не существует и сама природа нас не терпит. Однако власть Домов Тёмной Матери была сильнее любой рутенской — кстати, делали они и их старые женщины то же, но вдумчиво и не торопясь. И дочери Энунны, не чинясь, приняли Мерцающих под свой кров — с наказом не выходить из стен или хотя бы не отходить от них. Причём лишь в ночное время суток.

— А сам я — натуральный рутенец.

— Я не мстителен. Но уж если ты упомянул себя…

Он втянул в себя воздух.

— О божества стихий! Я там, в цветнике сестёр, жутко рассердился. Подумал: «Вот, стоит и глазеет, а сам влюблён в одного меня — с первого взгляда, первого взмаха ресниц, так безоглядно и безрассудно, что поневоле вынужден скрывать от себя самого. К тому же вздумал себя охомутать — причём самым наидурацким манером».

— Знаю. Вроде как мы это давно прошли.

— Или через это. Ты прав — не стоит теребить известное.

— А что я дурень безмозглый — тоже знает любая собака в Муарраме?

— Вот про это — слушай. Я, как упомянуто, был одним из блюстителей твоей брачной грамоты. В ней заложена обычная возможность развода, только вот залог тобою был предложен — и взят — необычный. Ты сознаёшь, что им служит твоя собственная жизнь?

— То есть развестись по собственной воле и оставить жене вено я не могу? А если попросить о таком саму Леэлу?

— Можешь, — он усмехнулся.