Широки поля Елисейские

Думаю, одного шествия по здешним кулуарам с пьяно танцующим фонариком в одной из четырёх рук было достаточно, чтобы вчинить нам иск за злостное нарушение морали. Мы доплелись до его комнат и рухнули во что-то упругое и гладкое прямо за порогом.

Светильничек примолк, зато глаза моего любовника загорелись алым. В этом свете мы вслепую шарили внутри оболочек, одно отбрасывали, третье сдирали с мясом, в десятом путались. Дыхание пресеклось, в ноздрях клубился пуховый туман, сердце бухало под самым горлом.

Тут на меня налегли, выбив из груди остатки воздуха, и пронзили, точно девственницу. Грубо, немилосердно — и я понял, что именно того хотел сейчас всей душой и плотью. С самого начала хотел.

— Липкое, — пробормотал я.

— Это кровь?

— Да. Моя, — ответили мне.

Потом я повернулся на спину и огляделся. Огня для такого почти хватало.

Где-то вдалеке смутно светилась дверь. Островки скомканной одежды возвышались на гладкой, как бы водной поверхности. Мы перекатились к основанию широкой кровати с балдахином, как бы каморы в каморе, но взобраться на неё, по-видимому, нам не хватило сил и времени. Парчовое покрывало было натянуто без единой складки, полог расправлен так, чтобы закрыть изголовье с боков. В изножье было брошено несколько подушек, сосчитать их казалось не проще, чем булыжники в японском саду камней. Во всю длину одной из колонн повисло нечто тонкое, глянцевитое… По-змеиному хищное.

Я привстал, чтобы лучше видеть. Пол под рукой мягко прогнулся.

— Местный каучук, — объяснил Фируз, чуть придерживая меня за плечи.

— Как и повсюду, только высшего сорта.

Сам он без усилий перекатился из лежачего положения в позу лотоса.

— Нет, вот это.

— Кнут с такой же сердцевиной в оплётке гладкой кожи. Без какого-либо металла, который мог бы ранить или исцелить человека или Мерцающего. Раньше таким добывали подлинную правду, изредка бывала и подноготная, ничуть не хуже. Но это совсем другая сказка, — говоря это, он ухмыльнулся.

— Зачем тебе?

— Для личного ублажения. Бороться с блажью и соблазном.

Он специально нанизывал синонимы и подпускал двусмысленности, чтобы слегка меня побесить. Это меня утешило: кажется, мой возлюбленный мало-мальски пришёл в прежнюю норму.

— Соблазном? Чьим? Положим, ты себя частенько таким потчуешь. В том нет секрета ни для кого. Но вот стоило тебе заговорить о блажи — и я вспомнил одну несуразицу.

— Какую?

— Твои отцы-пустынники и жёны непорочны плюс отроки в белых перьях. Примерно так.

— И что?

— Ты же ведёшься от одних парней, а оплодотворяешь из чувства долга.

Он рассмеялся.

— Конечно. Только если супруг не может подарить потомство, супруге положено с ним развестись. Я имею дело со свободными от уз и забираю себе редкие плоды соития. Однако брак в Сконде — удивительная вещь. Случаются крепкие пары на всю жизнь. Бывает несколько жён у одного успешного мужчины, а бывают и жёны-многомужницы, так что получить обыкновенное людское дитя ни у кого из них нет проблем. Но нередко и супруг всем хорош, и супруга возлюблена, да детей не зачинается. Брать с улицы нелепо и опасно. Переделать договор так, чтобы взять помощника мужу, — хлопотно и не всегда разрешают. Вот и едут на поклонение Великой Матери всякие прелестные паломницы. А я ж не камень, мне и сострадание бывает свойственно. Вот с этим соблазном и борюсь, а никак не с похотью.

— Послушай, а отчего не поспособствовать зачатию так, чтобы всё шито-крыто?

— Я не лгу, мало того — по мере возможностей не умалчиваю. Но и сама счастливая мать… Знаешь, что она делает? Родит дитя, холит, учит, а когда оно от неё окончательно отделится и наступит старость — идёт к судье и всё подчистую рассказывает.

— О-о. И тогда?

— Никто не упрекает. Но ставят коленями на белый песок, и палач сносит повинную голову. Это ритуал для одних женщин — мужскую преступную кровь собирают на кожаную подкладку, чтобы не сквернила землю, или поступают менее милосердно.

— Вот значит как. А мы с тобой — прямо сегодня пойдём доносить или подождём до завтрашнего утра?

— Подождём сколько тебе угодно, — он рассмеялся.

— Вцепимся за настоящее зубами и растянем. В одном мгновенье видеть вечность, так, кажется, говорил твой поэт?

Кажется, мы всё-таки поднялись на кровать — неким загадочным образом. Парча драгоценными извивами сползла нам навстречу, надвигающийся с потолка рассвет окрасил её и нас самих в переливы алых и багряных тонов. Мы жалили и язвили друг друга, поили и вскармливали, находили друг в друге без числа пробоин, которые надо закупорить заглушкой, и прорех, нуждающихся в игле.

— Поистине, ты, Исидро, — первая девушка, в которую я влюбился до безумия, — сказал он в промежутке меж двух поцелуев.

— Но меня здесь зовут Исидри, и я такой же, как ты сам, — ответил я.

— Нет. В тебе сочетались обе природы. Ты протей, вот оно: я отыскал слово.

Фируз отделился от меня и задумчиво поглядел в стеклянный витраж на потолке. Но тотчас же встрепенулся, сел на измятых простынях и проговорил: