Широки поля Елисейские

— Сердце моё. Повторю: в самом начале я на тебя страшно рассердился, что не понимаешь и отвергаешь данное тебе безвозмездно. Уже по сути отверг. И наградил тебя полновесными тремя и другими тремя, а потом всей дюжиной. Я не мог ошибиться, ибо мне даровано искусство внутреннего счёта. Скажи, это было так скверно?

— Нет.

— Кривить душой в его присутствии я не мог.

— Ты так возлюбил страдание?

Снова ехидная улыбка.

— Я люблю не его, а всё, что от тебя исходит, Фируз. В равной мере.

— Обоюдно. Разве такое не переплавляет боль в радость? Так вот, я добился льготы. Те восемнадцать пойдут в счёт как упреждение казни за грех. А остальные восемьдесят два удара дают мне на откуп.

— Точно ведь убьёшь. Превратишь в отбивную. И головку рубить не понадобится.

— А ты бы хотел?

— Снова эта его улыбочка с клыками.

— Чего конкретно?

— Того и другого сразу.

— Клыками, которых, собственно, нет. Имею в виду — нет во рту, в глубине его извилистой души они явно присутствуют. Мы отлично поняли друг друга, и от этого наступил почти что кайф.

— Пойми, я славлюсь тем, что никогда не кривлю душой. Отпускать придётся полной мерой и весом — это часть моего собственного покаяния. Правда, всё будет заключено в стенах святилища, чтобы не допустить праздных зевак, растянуто на столько дней, на сколько я решу сам, и всякий раз тебя будут лечить. И утешать после.

— «Я решу сам». А как же твои обещания слушать одного меня? Силой я их из тебя не вырывал, между прочим, — сказал я на том же взлёте духа. Чуток соврамши, по правде. И — можете себе представить? — обнял его.

— Хороший лекарь понимает в болезнях лучше пациента.

— Фируз сделал вид, что отстраняется.

— Умный пациент доверяет лекарю более себя самого. Более чем себе самому, — уточнил он смысл старомодного оборота.

— Не совсем. Доверяет своему врачу нечто большее, чем себя самого.

— Я вошёл во вкус этой игры слов и в этот момент вообще ни о чём более не думал.

— Благородный садист и чуткий мазохист любят не доставлять и принимать боль, а дарить этим действом радость другому, — отчего-то продолжил Фируз. Из каких только рутенских фолиантов узнал? Впрочем, Дочери Великой Богини переводили и копировали многое подобного рода.

— И мы, ты полагаешь, именно таковы.

— Зачем приспосабливать ярлыки? Ты любишь всё, что от меня исходит, ибо это поистине мои порывы и деяния: не те, что внушены молвой и другими.

— А ты слушаешь меня, потому что я стараюсь не выдумывать свои капризы из головы, а выворачивать душу и сердце, — кивнул я.

— Хочешь сегодня начать? Мы оба-трое здесь, и дело стало за малым.

— Нет. Ты ведь позволишь, любимый? Это подарит нам лишние сутки, которые по сути уже наполовину истекли. В Сконде считают декадами, это лучший порядок. Девять дней по девять ударов, а на десятый — последний.

— Два последних, — поправил я без особой нужды. Типа нервишки о забор почесать, как говаривали у нас в универе.

И вдруг всё во мне трепыхнулось и насторожило уши.

— Фируз, а кто будет за меч держаться?

— Отыщем.

— Зачем лишние хлопоты? Вот моё последнее желание, вроде как полагается смертнику. Не очень трудное и даже логичное. Отыщи своего соплеменника Торри. Хельмута, который фон Торригаль. Бьюсь об заклад, он по-прежнему ошивается в ближайшем караван-сарае.

Это все четыре (или сколько там) месяца моей здешней авантюры? Эк я хватил…

— На что бьёшься? — вполне серьёзно поинтересовался Мерцающий.

— На предпоследний замах, — выпалил я.

— А ты что ставишь?

— Что скажешь, то и отдам. Но я имею право отказать в несуразном.

— Тогда пусть будет то же самое. Кто выиграет — диктует время, место и, пожалуй, силу.

— И что, есть разница?

— Именно, смотри. Снова пойдёт рациональная логика. Ты бы меня до последнего старался не выпустить из когтей на сцену, так? Однако… Тебе верят, оно конечно: такому прямому и праведному. Но следов на мне ведь никаких не будет, а важных свидетелей ты к телу не допустишь. Значит, для последнего рывка придётся выйти со мной на помост, слой песка или что там судейские придумают.

— Не имею права.

— И кто его отнял, это право? — возмутился я.

— Кто и с кем договаривался? Подписи, даты — они есть? Ты говорил — всем Вертдомом попросили. Как сильный слабого, хотя дела обстояли в точности наоборот. Или взывая к вашему благоразумию и общей пользе. Но не связали никакой смертной клятвой. Да и дочери Энунны тебя выручить хотели, а не нагрузить добавочным бременем.

— Я не могу далеко отойти от дома и убежища, — упрямец гнул свою линию.

— Ночью вроде бы можешь.

— Казни не свершаются во тьме. Правый суд требует полного света дня.

— Как я понимаю, дружок, ты от такого не растаешь и ясным пламенем не займёшься. В твоих покоях солнца больше, чем где-либо в Орихалковом Павильоне. Трусоват был Ваня бедный…

Зачем это всё было мне надо — не понимаю, но я его дожал, снова упомянув про свою последнюю волю и его послушание. С чётким ощущением того, что — выиграю пари или нет — завтра со мной расквитаются на все сто с гаком. Влупят, что называется, за всё хорошее.