Шмыга, Прожора и дядя Бен

— Если в следующий раз ты не будешь сидеть на стуле для наказаний, — прорычал кто-то, — я сломаю тебе хребет.

Я с трудом открыл глаза и чуть не потерял сознание от увиденного. Впрочем, лучше бы потерял… Поэтому сейчас я, дрожа, сижу на стуле, не смея шелохнуться. Шевелиться и шуметь я не имею права — меня накажут. А если попробую сбежать — меня убьют. Убьют очень, очень медленно… Я вздрагиваю, когда Шмыга обвивает мои ноги и начинает тереться о них. Каждый раз, когда его волосатое морщинистое тело, похожее на гусеницу, касается моих ног, на меня накатывает такая волна отвращения, что тело покрывается мурашками, а содержимое желудка подкатывает к горлу так близко, что я чувствую вкус полупереваренной еды, съеденной за ужином.

Если я попытаюсь встать или убрать ноги — он откусит мне палец. И поэтому я борюсь с собой — борюсь довольно успешно, потому что пока я лишился только мизинца на левой ноге. Но Шмыга — самый безобидный из всех.

Обязанность дяди Бена, больше всего напоминающего безобразную и очень вонючую обезьяну, состоит в том, чтобы сжимать своей волосатой лапой мою голову, пока я сижу на стуле для наказаний. Если я шевелюсь — его пальцы сжимаются так, что от боли на глазах выступают слезы. Случись когда-нибудь так, что я побреюсь наголо или облысею, на висках и затылке будут видны многочисленные шрамы, оставленные его когтями. А еще я боюсь, что однажды дядя Бен просто не рассчитает силу, и моя черепная коробка треснет и разломится на две части, не выдержав чудовищного давления.

Прожора — самый разговорчивый из них, хотя речь дается ему непросто — мешают многочисленные зубы. Едва ли его можно назвать многословным, но дядя Бена лишь изредка изрыгает ругательства и угрозы, а Шмыга вообще лишен речевого аппарата.

Прожора любит рассказывать мне о природе и свойствах страха. О том, что страх ребенка мал и почти невесом — им сыт не будешь, и его хватает только на то, чтобы влачить жалкое существование в закоулках сознания, лишь изредка появляясь в сновидениях. Страх взрослого, сформировавшегося человека — совсем другое дело. Он вкусен и необыкновенно питателен. Питателен настолько, что можно позволить себе материализоваться на несколько часов.

Он говорит, это здорово, что я тогда нашел тот рисунок — они уже почти погибли без пищи, но полученной порции страха хватило им, чтобы вдоволь насытиться, а потом придти ко мне ночью. Говорит, что лично против меня они ничего не имеют, что даже сочувствуют, но ничего поделать не могут — их такими создала моя сестра, и теперь уже ничего не изменишь.

Закончив свой монолог, он разматывает бинты, освобождая мою руку. Вернее, то, что от нее осталось — плоть с пальцев наполовину обгрызена, а на ладони и запястье еще не зажили те места, откуда были вырваны куски мяса. Облизываясь, Прожора говорит мне, чтобы я не волновался — в его слюне содержатся обеззараживающиеся вещества, а левой руки ему хватит надолго, еще примерно на месяц, так что за правую я пока могу не опасаться… Когда его зубы смыкаются на моей руке, я до крови прокусываю губы, пытаясь сдержать крик, потому что если я закричу — мне будет намного, намного больнее… Обычно они уходят часа через три, самое большее — через три с половиной. На большее моего страха не хватает. Вот и сейчас часы показывают три десять, когда дверь шкафа, скрипя, закрывается за ними.

Закрывается, чтобы завтра, ровно в полночь, открыться вновь… Я все еще всхлипываю и дрожу. В голове впервые за последние несколько часов проясняется — тиски, сжимавшие ее, наконец-то сняты. Боль в руке понемногу утихает, и я вновь перевязываю ее бинтом, чтобы остановить кровь. Шатаясь, иду в ванну, чтобы попытаться смыть вонючую слизь, которой испачканы мои ноги. Там спазмы наконец скручивают желудок, и меня выворачивает наизнанку.

Потом я принимаю двойную дозу амитриптилина и ложусь в кровать. Натянув одеяло до подбородка, я пытаюсь забыть о только что пережитом кошмаре, отрешиться от него, но никак не получается — слезы сами наворачиваются на глаза, и я плачу.

Но вот лекарство начинает действовать, и воспоминания о событиях этой ночи нехотя отпускают меня. Вскоре я смогу уснуть. А пока я лежу и думаю о том, что все равно окажусь сильнее. Научусь не верить в них.

В Шмыгу.

В Прожору.

В дядю Бена.

А если перестану верить — перестану бояться. И тогда они подохнут от голода… Еще я твердо знаю одно — если этот кошмар закончится и я смогу вернуться к нормальной жизни и завести семью, то я никогда, никогда, НИКОГДА не буду рассказывать своим детям страшные истории. И никому не позволю.

Наконец мои глаза закрываются, и я проваливаюсь в сон, в котором — я уверен в этом — не будет никаких кошмаров. Ни привидений, ни пришельцев и летающих тарелок, ни бабы яги, ни кощея, ни леших, ни домовых, ни русалок, ни ведьм, ни колдунов, ни бабаев, ни гробов на колесиках, ни красной руки, ни желтых глаз, ни прочих чудовищ, имена которых я произносить не хочу… Всех их не будет, потому что я в них не верю.