Шум

«Сэм Хофман». Вроде тоже умер? Или нет? Телепат, прости господи. Вычёркиваем.

«Донасьен Альфонс Франсуа де Сад»… Ну, тут всё ясно. Эзотерик — более мягкого слова не подобрать. Надмозг!

Арнольд Карлович полюбовался на стройные ряды крестиков и просветлевшим взором обвёл зал центрального музыкального архива. Стереосистема подмигивала ему из полутьмы россыпью лукавых стёклышек.

Сорца мрачно нажал на клавишу: остановка воспроизведения. Опять старый архивариус занят ерундой. Копается в бумажках вместо того, чтобы обновлять данные. Арнольда Карловича оставили при Бюро из жалости: пыль с дисков смахивать. Сорца одно время подумывал набрать новых сотрудников, расторопных и амбициозных, но потом убедился, что перезапись, в сущности, работает сама по себе. В мире установилось идеальное равновесие. Теперь уже не нужно бороться с последствиями ошибочных решений: перезапись позволяет устранить причину.

Бывший инквизитор, а ныне — глава Министерства Вампирских Дел задумчиво остановился перед новой картой мира, занимавшей целую стену в его просторном подземном кабинете. Созерцать эту панораму вампирского триумфа было чистым наслаждением, перед которым меркли даже успехи государственных мясокомбинатов. Достаточно сказать, что основной сырьевой придаток — Россия — от Москвы до Владивостока назывался теперь Украина, то есть окраина Вампирского Европейского Союза (собственно Украина переименовалась в Нью-Польшу). Да, там всё и начиналось. Именно в Киеве, с помощью виртуального киборга-убийцы Маски, Сорце удалось обмануть бдительность Донасьена: мальчишка недооценил силы Бюро. Потом в ход пошёл старик-сторож, с которым предварительно поработали гипнотизёры, и… «От тебя осталось лучшее, Донасьен. Шумы, которые ты нашёл. Которые мог услышать только ты. Которые позволят нам править миром».

Донасьен устало нажал на клавишу: остановка воспроизведения.

— Слушай, Сэм, ну у тебя и каша в голове. Крестики, нолики… Вампир-киборг Маска, теперь ещё и маркиз де Сад! Ты не думал ещё раз у психолога провериться? На предмет латентных садо-мазо фантазий?

Григорий выключил запись и грузно откинулся на спинку уютного, потрёпанного жизнью кресла. На тяжёлой мраморной плите — громоздкая подставка под стереосистему служила собеседникам вместо чайного столика — дымилась чашка ароматного мятного чая, заваренного Донасьеном. Старик негнущимися пальцами осторожно подцепил витое фарфоровое ушко.

— Странно, что они не заметили подлога. Такие грубые швы, — удивлённо подытожил он.

— То я священник, то снова сторож… — Каждый слышит то, что желает услышать.

В ходе бурных революционных событий, совсем недавно охвативших вампирское общество, Григорий — как в омут с головой — согласился помочь Данечке «обстряпать одно дельце». Собственно, он понял, что отсидеться в тихом углу богоугодного невмешательства не удастся, когда на него попытались выйти с предложением убить Даню. Упыри вторгались в его мысли, давили на воспоминания о Трюи, применяли ещё какие-то гипнотические штучки ­— то, чего Даня, с его ангельским голосом, с его непобедимым обаянием и увлечённостью музыкой, никогда не делал. Григорий сам не знал, как выпутался из этой вакханалии, — наверное, Бог помог. А может, голос. Ведь у него по-прежнему хранились записи Дани. Поставив, как бывало, пластинку с любимой музыкой, Григорий словно протрезвел. А потом выяснилось, что Даня заранее придумал, как поступить.

Вместе они записали сцену случайного убийства — Даня объяснил, что это уже не первое покушение и что, не поверив в его смерть, какое-то там бюро не успокоится, — однако на этом «перезапись» не остановилась. Веские доказательства — вон они, там, в церковном зале, под могильными плитами — стройные ряды урн с прахом упырей — убеждали Григория в том, что сейчас он сидит, пьёт чай и ведёт неспешную беседу с последним из оставшихся на земле бессмертных. Донасьен уничтожил всех вампиров — от них осталась только его запись. И теперь хрупкий ребёнок с безжалостной душой искал нового компаньона.

Григорий бережно поставил фарфоровую красавицу на стол — руки дрожали: возраст.

— Нет, Даня. Не искушай меня. Не скрою, я думал об этом. И понял, что хочу умереть в мире с Богом и собой, — Григорий опустил глаза в мягкую дымку над остывающим чаем, опасаясь встретиться с испытующим взглядом детски-прекрасных и юношески-дерзких глаз.

— Если ты действительно хочешь мне добра, то уважь моё последнее желание. Ты жесток и силён, а мои дни сочтены.

— Я не буду тебя убивать.

— Всего лишь приём пищи, — Григорий вздохнул.

— Или ты предпочитаешь в очередной раз убить случайно подвернувшегося невинного человека?

— Эй, ты не понял, я предпочитаю хорошеньких сочных девушек, а не дряхлых стариков!

— Совсем сопляк, а туда же, — в тон ему отозвался Григорий, за время не вполне благопристойной дружбы поднаторевший в словесных пикировках — будем надеяться, что вынужденное сквернословие Господь простит.

— Любая нормальная баба тебя на смех подымет!