Синдром Глории

— Через два дня привезут ещё товары. Такие, что вы никогда и не видели. Искренне приглашаю. До свиданья, — сказала напоследок старушка.

Выйдя из магазина, мы ещё долго обсуждали товары, что видели там.

— Ты видел: картина из цветочных лепестков! Портрет какой-то женщины. Как здорово выполнено! — говорила я, глядя то в бездонные глаза Мирандера, то в плоское небо над собой.

— Скорее всего, можно заказать такой портрет, — ответил он. — У меня появилась кое-какая мысль… — я подсунула ему куклу, и он со смехом поцеловал её руку.

Какое приятное воспоминание. Казалось бы, прошло всего несколько дней, но я уже осознаю эту неповторимость — будут, верю, и лучшие, и худшие дни, но такого не будет больше никогда. Воспоминания о нём уже проявляются на нематериальной бумаге морального альбома.

Чуть позже, на следующий день, я снова вспомнила о магазине и его хозяйке — мы с Мирандером были в гостях у Денизы Сурраниной, страстной любительницы музыки. Как ни странно, в тот день она ни слова об этом не сказала — была неожиданно проста и весела, рассказывала о недавней поездке в свой загородный дом.

— Закончили делать камин в зале, — говорила Дениза. — Хорошая тяга. Невообразимо… уютно стало в комнате.

Мне нигде больше так не нравилось, как в доме у Сурраниной. Все стены в нём закрыты большими глянцевыми фотографиями в узких белых рамках. Многие картины и рядом с ними не стояли — например, дерево, вывернутое из земли с корнями, висящее непостижимым образом в воздухе, и дети, сидящие на его ветках, смеющиеся и раскидывающие руки. «Смотри, мама, куда я забрался!» Каким образом был сделан снимок, до сих пор не понимаю.

Так вот, я сидела на своём любимом диване у окна, положив ноги на пуф. На моих коленях, как на подушке, лежал Мирандер и бегло пролистывал журналы, которых у Денизы всегда было в избытке.

— Кстати, — сказала я, когда Дениза исчерпала свой запас впечатлений. — Неплохой магазин сувениров открылся недавно на Имповой площади, возле памятника.

— А там продаются какие-нибудь раритетные музыкальные записи? — поинтересовалась Дениза.

— Думаю, да. Там огромный выбор ненужных вещей.

— Невообразимо… люблю ненужные вещи, — Дениза отрывисто зевнула. — Sorry, сегодня ночью я плохо спала… — она перевела взгляд на Грегора.

— Что ты на меня смотришь? — улыбнулся он. — Я не являюсь и не могу являться причиной твоего плохого сна. Мы с Глорией этой ночью сначала пошли гулять на озеро, потом по магазинам…

— Интересно, по каким же? Поздним вечером!

— Не волнуйся, — засмеялась я, — мы-то знаем места!

— Вот, Глория не даст соврать, — одобрительно кивнул Грегор Мирандер. — Потом мы сдуру решили зайти в гости к Ридживичам, встретили там Мелли…

— Бреугольт?!

— Её, родимую! В общем, пробыли там где-то… до сколька, милая? — обратился Грегор ко мне.

— Как я могу помнить? Ну, наверное, часов до трёх ночи…

— Точно. А потом я проводил Глорию домой, но мне показалось, что мы пришли не к ней, а ко мне.

— Мы и пришли к тебе, — подтвердила я.

— А так как мы очень устали, то решили больше никуда не идти, — подытожил Мирандер. — Мы легли спать! — и он опять уткнулся в какой-то журнал.

— А кто же тогда мне звонил? Всю ночь звонили, уроды… — тоскливо сказала Дениза. — Я-то думала, что-то случилось с камином. Поэтому и не отключала телефон. Слушай, Глория, а ты не можешь определять ложь по телефону?

— Могу, — отозвалась я. — Только не хочу с этим экспериментировать.

Моя рука дрожит. Стук сердца отдаёт куда-то в желудок. Глаза не видят этих слов, как ни пытаются напрячься.

Это всего лишь темнота. Вернее, свет лампы среди неё. Я зажгла свет — хотела записать сон, и теперь боюсь, что забуду его сию же секунду. Но вроде не забываю.

Как правило, в моих снах много каких-то людей. И много ощущений дежавю. Допустим, я сижу в классе и наблюдаю солнечный луч на столе; тем временем кто-то из моих товарищей спрашивает: «У вас вчера вечером был свет?» Это сон. А через некоторое время я сидела в музыкальной студии и почти засыпала, укрытая мягким светом солнца сквозь персиковую занавеску. Никто ещё не пришёл: тот день обещал быть необыкновенно тихим.

— Гло-ор… У вас вчера вечером был свет? — спросил Мартин, стоя в дверях. Я же пробормотала что-то ужасно несуразное ему в ответ.

Но я отвлеклась. К счастью (а может быть, и к несчастью) я всё ещё помню сон.

Пейзаж, вполне типичный для нашей страны, но всё же настораживающий — возможно, тем, что трава неестественно зелёная. Яркая, но какая-то увядшая, она обвивает гигантские ветряки с одной стороны дороги и полиомиелитные фигуры высоковольтных столбов с другой. Хотя взору моему открывалась сплошная равнина, я не могла видеть ни домов, ни деревьев, ни, тем более, других людей. Я ходила посередине шоссе, размахивая руками, затем остановилась напротив одного из ветряков и долго смотрела, как неспешно, но вместе с тем безжалостно разрезают воздух его лопасти.